Старшина. Том 1 - Павел Смолин

Первый танк, видя это, остановился на краю поля и в ольшаник не пошёл. Второй пошёл. Прошёл кусты, выехал на мох — и сел. Медленно, тяжело, на брюхо. Гусеницы крутились вхолостую, швыряя торф.

Танк повёл башней. Ударил по ольшанику, наугад. Снаряд срезал две ольхи, обдал водой.

— Не высовываться! — крикнул Климов. — Пусть стреляет! Он нас не видит!

Танк не видел. Танкисты сидели в машине, по пояс увязшей в торфе, и смотрели в смотровые щели на мокрые кусты. В кустах никого не было видно. Белорусских торфяников немецкие конструкторы, похоже, в глаза не видели.

Пехота с бронетранспортёра залегла за машиной, в воде, и отстреливалась. Её было человек десять. Машина прикрывала их от ольшаника корпусом, и Рябухин мог только держать их, не давая поднять головы.

Сбоку, слева, по краю торфяника, к ольшанику пошла ещё одна группа. Человек пятнадцать, перебежками, в обход. Шли грамотно, прикрывая друг друга.

— Кочетов! Левее! Держи их!

Кочетов со своим отделением перебежал влево, лёг в канаву. Ударил ручной пулемёт. Рядом с ним залегли люди Сомова — и сам Сомов, сиплый, злой, со своей перевязанной кистью. Стрелял он с левой руки — неудобно, в божий свет, зато от всей души.

Трошин лёг за Сомовым. Сомов, не оборачиваясь, протянул назад руку и пригнул ему голову к мху.

— Ниже, Лёша. Ниже, говорю.

Группа слева залегла на краю торфяника и дальше не пошла. Пятнадцать человек против отделения в канаве. Немцы прикинули, что болото не их, и отползли.

Крылов лежал рядом с Рябухиным, за поваленной ольхой. Стрелял редкои точно. Потом приподнялся над ольхой, высматривая, кто из немцев за машиной ещё шевелится.

С бронетранспортёра ударил пулемёт. Задний, о котором никто не подумал. Короткая очередь.

Крылов уронил голову на ствол ольхи.

Рябухин повернулся к нему. Тронул за плечо. Потом перевернул. Потом отпустил.

И снова стал стрелять.

Климов отполз назад, к повозке Бурова, стоявшей в ольшанике. Сунул руку под солому. Вытащил колотушку.

Колпачок докрути, напомнил Рябухин в голове.

Климов пополз обратно, по воде, по мху, вправо, в обход машины. Метров тридцать. Двадцать. Бронетранспортёр стоял к нему боком, кузов открытый сверху, немцы лежали за ним, у колёс.

Колпачок. Шнурок с шариком. Климов дёрнул. Раз. Два. Бросил через борт, в открытый кузов.

В кузове ухнуло. Задний пулемёт замолчал. За машиной кто-то закричал.

Рябухин поднял своих. Пошли к машине по воде, стреляя на ходу. Немцы у колёс отползали, уже не отстреливаясь, кто мог.

* * *

Через полчаса пехота с торфяника отползла к полю, по воде, утаскивая раненых. Первый танк, не полезший в болото, подошёл к краю ольшаника и долго стоял там, водя башней. Потом развернулся и ушёл к дороге. Увязшие машины немцы бросили: бронетранспортёр с открытым кузовом и танк, севший на брюхо. Экипаж танка выбрался через верхний люк и ушёл по броне, по корме, к полю. Жук стрелял им вслед и не попал.

— Мимо, — признал Жук.

— Темно, — утешил Кулагин.

— Не темно. Мимо.

Мкртчян сходил к бронетранспортёру, посмотрел на немцев, оставшихся лежать у колёс в воде, и вернулся задумчивый.

— Голенище короткое, — сообщил он Долгову. — Я ж говорил. Зачерпнули.

— Им теперь всё равно, — заметил Долгов.

— Им всё равно, а мне — нет.

Танк на брюхе так и сидел в торфе, задрав пушку. Кулагин обошёл его кругом, похлопал по броне ладонью.

— Поджечь бы. Бутылки нет.

— Завтра вытащат, — прикинул Климов. — Тягачом. Только сначала им сюда тягач надо довести. Пусть ведут.

На дороге ещё стреляли. Танки шли вдоль неё на восток, к Сомрам, и там, впереди, что-то горело.

Климов поднялся на кочку и посмотрел.

Метрах в восьмистах, на дороге, стоял броневик. Наш, разведбатовский, с башней, четырёхколёсный. Он горел. Пламя лизало корму, валил чёрный дым. А башня броневика поворачивалась. И пулемёт из башни бил по немецким танкам. Длинно, не переставая.

Танки остановились. Один выстрелил по броневику. Промахнулся. Броневик горел и стрелял. Второй танк выстрелил. Попал.

Башня броневика дёрнулась. И снова повернулась. И снова ударил пулемёт. Короче.

Рота смотрела молча.

Третий выстрел.

Пулемёт в башне замолчал. Броневик горел ровно, сильно, на всю дорогу.

Гуревич стоял рядом со старшиной, сняв очки, и смотрел на дорогу без очков, хотя без очков ничего не мог разглядеть.

— Кто это? — спросил он тихо.

— Не знаю.

— Я запишу. — Гуревич надел очки. — Броневик разведбата. Сомры. Седьмое июля. Экипаж… — Он помолчал. — Экипаж не знаю.

— Так и пишите.

Гуревич достал бересту и написал так.

* * *

Крылова похоронили на краю торфяника, под старой берёзой, в мелкой яме — вырыть нормальную могилу мешала вода. Рябухин копал сам и никого не подпускал. Потом сел на край ямы и долго сидел, глядя в воду, которая натекла на дно.

— С финской, — сказал он, не поднимая головы. — Под Суоярви. Он меня из полыньи вытащил. За ворот. Я тогда тоже по воде ходил.

Климов стоял рядом и молчал.

— Сказал ведь — как под Суоярви. — Рябухин сплюнул в воду. — Накаркал.

Рябухин встал, закидал яму торфом, ровно, аккуратно. Отряхнул руки.

Зорина подошла от санитарной повозки, где перевязывала раненых. Посмотрела на свежую яму, на Рябухина. Отвинтила крышку фляги, налила в неё и протянула.

Рябухин понюхал. Спирт. Выпил одним глотком, не поморщившись, и вернул крышку.

— Спасибо, доктор.

— Я не доктор.

— Всё равно спасибо.

И пошёл к своим, не оглядываясь.

Громов собрал взводных у повозки Бурова. Связи с батальоном не было. Первая рота ушла вперёд, на восток, с танками на хвосте. Вторая, по слухам, ушла на север, через дорогу. Пятая сидела в болоте одна, с обозом, кухней и ранеными.

— Колонна разделилась, — подытожил Громов. — Батальона нет. Идём на восток сами. К Ослику, на рубеж.

Громов развернул немецкую карту. Лес, в котором они сидели, тянулся на восток на десяток километров, до реки. Из леса на восток вели три дороги.

Три выхода.

Климов посмотрел на карту долго. Лес. Три выхода. Немцы, которые не лезут в лес.

— Товарищ лейтенант. На выходах нас будут ждать.

— Почему вы так думаете, старшина?

— Потому что танки в лес не пошли. И не пойдут. — Климов провёл пальцем по