Анатолий Дроздов - Листок на воде

Немец тянет нас на высоту. Один из приемов воздушного боя. У одноместного аппарата скороподъемность больше, увлечемся, устремимся следом – собьют. Удирать со снижением и того хуже – догонит и расстреляет. Опытный, гад!

– Володя! – кричу в переговорную трубку (у нас теперь есть такие). – Слышишь меня?

– Да… – он отзывается еле слышно.

– Сейчас подведу "моран", бей ему в брюхо!

– Понял…

На очередном вираже даю газ, оказываюсь ниже и сбоку моноплана. Немец нас видит, но стрелять не может – пулемет жестко закреплен на фюзеляже. Володя одной рукой поворачивает "льюис", задирает ствол вверх…Очередь! На черном фюзеляже немца белым пятном выделяется рисунок: треугольный щит, над ним рыцарский шлем с павлиньим пером. Пули попадают прямо в щит, летят щепки. Немец отворачивает и устремляется прочь. Сбить мы его не сбили, но ввалили от души…

– Володя! – кричу в трубку. – Куда ранен?

– Рука… Левая. Крови много.

– Немедленно пережми чем-нибудь! Ремнем, проводом, носовым платком – чем найдешь!

Он не отвечает. Перевожу газ на полный и гоню "моран" к аэродрому. Эта русско-французская корова еле ползет. У меня человек в кабине кровью истекает! Наконец показывается летное поле. Издалека качаю крыльями – знак "у меня неприятности". Отдаю ручку – лыжи касаются плотного снега. Аппарат катит к концу поля. С трудом разворачиваю к строениям. Медлить нельзя. "Моран" несется прямо на здания. Если не потеряет скорость, въеду в дом, аппарат загорится. А здание это – медицинский пункт. Мне навстречу бегут люди и шарахаются в стороны. Мотор я отключил, "моран" постепенно теряет скорость и останавливается в двух шагах от крыльца. Выскакиваю из кабины и тащу Володю наружу. Он жив, только очень бледен. Левая рука повыше кисти пережата носовым платком. Молодец! Смог! Кладу его на снег.

Ольга появляется как из-под земли. Падает на колени и первым делом перехватывает руку Лауница резиновым жгутом. Затем разрезает ножницами перчатку и рукав. Достает шприц и вкалывает Володе в вену желтую жидкость. Морфий… Действует Ольга ловко – госпитальная практика. Успеваю рассмотреть рану. Кисть разворочена, видны белые кости – Володе больше не летать. Представляю, как было больно! А мальчишка еще стрелял, да как метко! Ольга бинтует рану.

– Что произошло! – это подбежал Егоров.

– Был атакован германским аппаратом, – говорю нарочито громко, чтоб Володя слышал. – Летнабу пулей раздробило кисть, однако он, превозмогая боль, открыл ответный огонь и повредил аппарат противника. Германец с позором удалился. Ходатайствую о награждении вольноопределяющегося Лауница! За храбрость!

– Непременно! – подтверждает Егоров. Он понял.

Володя слабо улыбается. Солдаты кладут его на носилки, несут к автомобилю. Через полчаса Володя будет в госпитале.

Егоров ведет меня к себе. Коротко рассказываю.

– "Фоккер"! – заключает Егоров. – Черный цвет германских аппаратов – на фронте союзников. Щит и шлем на фюзеляже – герб. Барон или граф. У нас таких размалеванных пока не видели, перебросили с того фронта. Наверное, пронюхали.

О не объясняет, что немцы пронюхали, и без того ясно. С секретностью в русской армии плохо: офицеры слишком много болтают. К тому же и германские летчики не спят. Сосредоточение войск для наступления скрыть трудно: маскировать такие масштабные операции от наблюдения с воздуха не научились.

– Вечером расскажете подробности летчикам, – говорит Егоров. – Пусть держатся настороже. Черным бароном мы займемся. Вы очень рисковали при посадке, Павел Ксаверьевич, – заключает Егоров. – Могли разбить аппарат, покалечить себя.

– Однажды из-за меня тоже рисковали…

Он кивает: долг платежом красен.

– Я представлю вас к званию подпоручика! Давно пора. Лауница – к офицерскому званию и ордену Георгия. Заслужили. Спасли свой аппарат, повредили неприятельский, доставили важные сведения.

Благодарю. Все хорошо, но я остался без летнаба. Других в отряде нет, разбивать пару "Ваня-Вася" не прилично. Однако простой не затягивается. Меня вызывают к Егорову. В кабинете незнакомый подполковник, поджарый, с умным лицом. Егоров представляет меня, затем кивает на гостя:

– Подполковник…

– Достаточно звания! – говорит гость.

Контрразведка… Единственные в этой горделивой армии, кто не любит светиться на публике.

– Господин прапорщик! – говорит подполковник. – Мне рекомендовали вас как храброго и умного военлета. Последнее качество для нашего дела определяющее. Вы согласны выполнить опасную миссию?

– Так точно!

– Вам не интересно, в чем она заключается?

– Расскажете.

– Мне правильно вас рекомендовали! – улыбается полковник. – Подойдите к столу!

На столе – карта. Беглого взгляда достаточно, чтоб понять: сделана по нашим фотоснимкам. Узнаю очертания лесов, русла рек, нити дорог. В полете я смотрю вниз.

– Нужно доставить человека вот сюда! – подполковник указывает карандашом. Точка ложится за передовой линией, в тылу немцев. – Через сутки забрать его здесь же. Задача состоит в том, что сделать это нужно как можно незаметнее. Сумеете?

– Здесь нельзя высаживать!

– Почему?

– Открытое поле ввиду большого села. В селе наверняка есть неприятель. Посадка аппарата не останется незамеченной.

– Что вы предлагаете? – подполковник заинтересован.

– Насколько понимаю, объектом операции является железнодорожная станция.

– Почему вы так заключили? – хмурится подполковник.

– Других объектов, имеющих военное значение, у места посадки нет.

– Гм-м…

Непонятно: одобрение это или насмешка. Однако рот мне не затыкают, продолжаю:

– Агента лучше высадить вот здесь, у железнодорожного полотна. Место узкое, но сесть можно. Железнодорожная насыпь закроет нас от любопытных взоров со станции, с нашей стороны вокруг лес. Не думаю, что зимой в лесу есть люди. Если агента одеть железнодорожным рабочим, на него никто не обратит внимания. Что может быть естественнее железнодорожника, идущего вдоль пути?

– Вы часом в разведке не служили, Павел Ксаверьевич? – спрашивает подполковник.

Служил! Только в другой армии и звали меня в ту пору иначе. Качаю головой.

– Не желаете ли послужить? Обещаю быструю карьеру и достойное звание. Мне странно видеть такого человека как вы всего лишь прапорщиком, к тому же заведующим обозом.

Егоров хмурится – камешек в его огород.

– Я хочу остаться в отряде с боевыми товарищами.

Егоров улыбается.

– Как знаете! – подполковник сворачивает карту.

– Есть еще замечание.