Анатолий Дроздов - Листок на воде
К себе добираемся без приключений, даже свои не обстреляли. Не успели выбраться из кабин, как рядом – подполковник.
– Донесение?
Агент передает ему пакет. Контрразведчик прячет в карман.
– Все благополучно?
– На обратном пути наткнулся на разъезд, едва не захватили. Если б не прапорщик… Догадался снять с аппарата пулемет, установить на насыпи… Жизнью ему обязан!
Подполковник жмет мне руку, агент тоже. Никаких высокопарных слов, обещаний век не забыть. Серьезные мужики, немногословные, мне такие нравятся. "Моран" катят в ангар, Егоров приказал закрасить кресты. Я б на его месте не спешил, но штабс-капитану при воспоминании о конвенции становится плохо. В окопы бы его, там бы разъяснили. Ипритом или фосгеном…
Как в воду глядел! Назавтра подполковник и агент снова в отряде. В этот раз агент в форме штабс-капитана.
– Хорошо запомнили дорогу к немцам, Павел Ксаверьевич? – интересуется подполковник.
Киваю.
– Полетите вновь! Высадите штабс-капитана и подождете, пока сделает дело. В этот раз ждать недолго.
В руках агента брезентовый мешок, к которому пристегнут ледоруб. Крепкая ручка, клюв почти прямой, широкая лопатка. Портативная кирка, а не ледоруб. Гор в окрестностях не наблюдается, значит землю рыть. Для чего? Ага! Речь идет о земле меж шпалами…
– Сядете у железной дороги, – подтверждает догадку контрразведчик. – Место выберите сами, главное, чтоб вдали от поселений и обычных дорог. Мотор не глушите – операция не затянется.
Ясно: диверсия. Значит, наступление завтра. Сорвать противнику подвоз подкреплений – классика диверсионных операций. К тому же немцы виртуозно используют железные дороги. В считанные дни перебрасывают с Западного фронта на Восточный и обратно дивизии и даже корпуса. Наша подлянка германцу, конечно же, мелкая – путь быстро восстановят, но все равно ежа под кожу.
При подлете к фронте наблюдаю огромные обозы, идущие к передовой. Немцы их тоже видят. Наше наступление уже не секрет. Передовая позади. На большой высоте иду вдоль железной дороги. В тридцатые годы пилоты назовут ее "компасом Кагановича" – хороший ориентир. Не забываю крутить головой. На плоскостях "морана" русские кокарды – соблазн для черного "фоккера". С крестами я б не волновался. Модель самолета не имеет значения – на трофейных аппаратах летаем как мы, так и немцы, значение имеют опознавательные знаки. Леонтий Иванович – славный мужик, но с тараканами в голове. Рыцарский кодекс, понимаешь ли! Ты видел этих рыцарей в бою? Нет? А вот я видел – сволочь еще та, раненых добивали…
В этот раз сажусь подальше от станции. Во-первых, не сразу диверсию заметят, во-вторых, при удаче, и поезд с рельсов сойдет. Тогда восстановление затянется. Хотя самая эффективная диверсия на "железке" – подрыв водонапорной башни. Для котлов паровозов нужна вода, много воды – ведрами не наносишь. Только к башне нам не подойти…
Сажусь, штабс-капитан выскакивает и бежит к дороге. До нее метров тридцать. Вижу, как он достает из мешка шашки пироксилина, вставляет заряды. Опытный. При появлении противника шашки можно взорвать прямо на шпалах – рельс они все равно перебьют. А вот снаряжать заряд под пулями – удовольствие малое, можно не успеть.
Штабс-капитан машет киркой. Работает споро – земля так и летит в стороны. "Гном" рокочет на самом малом газу, но звук у него будь здоров какой! Нас наверняка кто-то слышит, а, может и видит. Я баюкаю в руках тяжелый "льюис", зыркаю по сторонам. Никого. Ну, и ладненько, в прошлый раз настрелялись.
Агент закладывает шашки, поджигает огнепроводный шнур и бежит к "морану". Передаю ему пулемет, газ – на полный, разбег – влет. В этот раз при посадке не разворачивался, делаю это сейчас. Место закладки фугаса выдают черные комья выброшенной земли. Интересно, шнур будет долго гореть? Над ниткой дороги вспухает черный гриб. Летят в сторону шпалы, обломки рельсов, земля… Звук взрыва перекрывает рев мотора. Получи, фашист, гранату!
Снова лечу "компасом Кагановича". Из-за большой высоты кажется, что аппарат застыл в воздухе – скорость у нас сродни автомобильной. Однако постепенно, но пейзаж меняется. Вот и линия фронта показалась…
По фюзеляжу будто топором саданули. Твою мать! Черная тень взмывает сбоку. "Фоккер", тот самый – черный корпус и герб сбоку. Он выписывает вираж, заходя на боевой курс. Прошляпили! Я привычно смотрел вверх и по сторонам, "ганс" подкрался снизу и сзади. Володя его бы углядел, но Володя в госпитале. Вместо него – диверсант. Опытный, смелый, но не летчик.
Оглядываюсь – агента не видно. Убит или ранен, в данный момент нам без разницы. Мы пропали – наш "моран" практически безоружен. Черный барон это прекрасно понимает, потому не спешит добивать. Занимает место сбоку, летим крыло к крылу. Немец энергично показывает рукой вниз – садись! Куда, мол, тебе теперь? Подчинишься – будешь жить! Почетный плен, баланда в лагере. До 1918 года, когда начнется обмен пленными, времени много, занятие найдется. Например, языкознание. Тухачевский учил французский в немецком плену, преподавал никому еще неизвестный пленный француз по фамилии де Голь. Может, и нам попробовать? Киваю немцу: "Согласен!" Он ухмыляется: "Правильное решение!" Рано радуешься! Жди меня, и я вернусь! Только очень жди…
Перегрузка вжимает меня в сиденье. Пикирую под большим углом. Аппарат весь трясется. Сейчас у него отвалятся крылья, после чего удар – и все! Солдатик Петров миссию закончил…
Каким-то чудом "моран" не разваливается. Выравниваю аппарат, веду его почти над самой землей. "Моран" летит неуверенно, как-то боком, но летит. Смотрю вверх – немца не видно. В своей черной раскраске он хорошо виден снизу. Русские самолеты с недавних пор красят в серебристый цвет – на фоне снега заметить сложно.
Проскакиваю передний край. От неожиданности немцы даже не стреляют. Наши спохватились, вижу дымки выстрелов (я ведь лечу со стороны немцев), но и наши опоздали. Верчу головой – черного барона нет. Или потерял меня из-за неожиданного маневра, или, что более вероятно, побоялся преследовать. Это наша территория. Я лечу низко, почти на бреющем, ему тоже надо спуститься. На такой высоте пехотное оружие становится эффективным.
Крылья "морана" нехорошо вибрируют, кое-где обшивка треснула, похоже, аппарат отлетался. И я вместе с ним. Снижаю скорость до минимально возможной. Сесть невозможно – под крылом леса, надо тянуть к аэродрому. Тяну, сжав зубы. На крылья не смотрю. Если отвалятся – сразу пойму, а в полете их не приклеить.
Местечко, в котором расквартирован отряд, показывается неожиданно. Я лечу слишком низко, чтоб увидеть заранее. Осторожно доворачиваю аппарат и осторожно-осторожно, плавно-плавно иду на посадку. Лыжи касаются плотного снега, и в этот миг срывает левое крыло – оно держалось только подъемной силой. Крыло повисает на расчалках, задевает за снег, аппарат тянет в сторону. Изо всех сил выравниваю. Выключаю мотор и слышу громкий треск – отвалилось, повиснув на тросах верхнего "кабана", второе крыло. "Моран" накреняется и падает на бок. Меня выбрасывает на снег. Падаю и качусь в сторону – придавит! Аппарат, вернее то, что от него осталось, бороздит снег еще несколько метров и замирает. Поднимаюсь, иду к темному вороху одежды – штабс-капитана тоже выбросило. Переворачиваю тело – мертв, причем давно – лоб у него ледяной. На животе и груди выходные отверстия пуль – немец стрелял снизу вверх. Пули прошили фюзеляж, а потом стрелка. Он и понять ничего не успел. Вчера жал мне руку, благодарил за спасение. Смелый был мужик…