"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Ремизов достал нож и осторожно выскреб известь.

«ЗАПЕЧАТАНО ГИЛЬДИЕЮ ЧАРОДЕЙНЫХ НАУК. НЕ ОТВЕРЗАТЬ».

И ниже — год.

Он посчитал в уме дважды, потому что с первого раза не поверил.

Пятьдесят четыре года назад.

Кулага, выслушав, долго молчал.

Потом снял очки, протёр их и надел обратно, и это у него означало, что он собирается сказать нечто, чего говорить не хочется.

— Пятьдесят четыре года назад, — проговорил он, — в нижней стороне был мор. Четвёртый год подряд.

— Знаю. Ваш батюшка рассказывал.

— Батюшка рассказывал, что его прекратил лекарь при Гильдии, — сказал подьячий. — Что он велел воду кипятить и колодцы засыпать. Над ним смеялись.

— Сколько колодцев?

— Не знаю.

— Где записано?

Кулага посмотрел на него.

— Нигде, Андрей Ильич.

— Так не бывает. Засыпать колодец — работа. Работа стоит денег, деньги идут по смете, смета лежит в бумаге.

— Лежала, — сказал Кулага. — В нашем подвале.

Он встал, подошёл к окну и постоял к Ремизову спиной.

— Батюшка мне это в феврале сказал, когда вы у него сидели, а я после запомнил и никому не передал, потому что не понял. Тимофей Карлович спросил его тогда: есть ли в управе дела за прежние годы, до пожара? Батюшка говорит: есть, в подвале, только их никто не разбирал.

Он обернулся.

— А тот сказал: и не разбирайте.

В управе тикали часы.

— Тихомир Спиридонович. Что у нас в подвале?

— Хлам, — сказал Кулага. — Я туда за тридцать один год спускался раза четыре. Там сырость, крысы и связки до потолка. Пожар был при Заозёрском, верхние этажи выгорели, а подвал залило, и всё, что осталось, туда и свалили.

— Разбирали когда-нибудь?

— Никогда.

— Опись есть?

— Андрей Ильич. — Подьячий развёл руками. — Там опись бы составлять три года. Никому не надо. У нас дела с семьдесят второго года наверху лежат, а что до пожара — то давно не наше.

Ремизов встал и взял со стола лампу.

— Куда вы?

— Смотреть.

— Сейчас? — Кулага поднялся. — Ночь на дворе, там темно, как в трубе.

— Тихомир Спиридонович, у нас за девять дней двадцать один покойник и десятник со сломанным затылком, — сказал Ремизов. — И где-то в этом городе засыпаны колодцы, которых мы не знаем.

Подьячий постоял, потом снял с гвоздя вторую лампу.

— Тогда я с вами, — сказал он. — Одному вам там делать нечего: вы в наших связках не разберётесь, вы их даже не поднимете.

Дверь в подвал была под лестницей и открылась с третьего раза.

Оттуда потянуло холодом, сыростью и запахом мокрой бумаги — тем особенным запахом, который Ремизов узнал сразу, потому что за полгода надышался им во втором ярусе гильдейского архива.

Он посветил вниз.

Ступени уходили в темноту, и на них, до самого низа, лежала пыль без единого следа.

В подвале было по щиколотку сухой трухи, а под ней — сырость.

Связки лежали от пола до свода, перевязанные бечёвкой, которая рассыпалась от прикосновения. Верхние слои были обгорелые, нижние — слипшиеся в чёрный войлок.

Кулага поднял первую попавшуюся и осторожно развернул.

— Тысяча сто тридцать восьмой, — прочёл он. — «О порубке в казённой роще».

— Дальше.

— Дальше не читается.

Они разбирали три часа и к полуночи поняли устройство.

Дела не были свалены как попало. Их сваливали партиями, по мере того как вычерпывали воду, и оттого связки лежали слоями — не по годам, а по этажам, откуда их выносили. Внизу, у пола, — то, что было в нижних комнатах: хозяйственное, счётное, сметное. Сверху — то, что успели скинуть с второго этажа: дела уголовные.

— Нам вниз, — сказал Ремизов.

— Нам вниз, — согласился Кулага, глядя на четыре аршина связок над головой. — Годика через два доберёмся.

Ремизов сел на ступеньку и посветил лампой вдоль стены.

— Тихомир Спиридонович. Тут сколько связок?

— Тысячи полторы.

— А в архиве Гильдии четыреста саженей полок, и мы там за девять дней нашли наряды за четыре года.

— Так там сухо и по годам.

— А тут по этажам, и это тоже порядок, — сказал Ремизов. — Просто чужой.

Он поднялся и отряхнул колени.

— Гринька завтра приведёт четверых городовых. Разбирать будем не всё. Будем брать нижний слой у северной стены — там, где счётное.

Колодец засыпали в четверг, к вечеру, и это заняло два часа.

Опалев приехал, когда работа шла.

— На каком основании? — спросил он.

Он не кричал. Он стоял на краю котлована, заложив руки за спину, и смотрел, как в его колодец кидают землю.

— По делу о смерти Гурия Свищёва, — сказал Ремизов.

— Колодец при чём?

— При том, что вечером накануне смерти он запретил водовозу брать из него воду.

Опалев помолчал.

— Ваше высокородие, я вам скажу, а вы решайте. Я подрядчик и человек не сентиментальный. Этот колодец сберегал мне четыре рубля в день на возке. За девять дней — тридцать шесть рублей. Вы их у меня отняли, и я, если захочу, взыщу.

— Захотите?

— Не захочу, — сказал Опалев. — У меня в артели четверо слегли и двое детей. Я, между прочим, сам оттуда пил.

Он посмотрел на Ремизова прямо.

— Вы думаете, я знал?

— Я думаю, что вы обрадовались.

— Обрадовался, — согласился подрядчик. — Так вода-то чистая была. Холодная, прозрачная, без запаху. Вы бы сами пили.

Подвал разбирали пятеро, и работа шла медленнее, чем Ремизов рассчитывал.

Городовые таскали связки наверх, во двор, и там их раскладывали на рогожах: те, что читаются, — направо, те, что слиплись в чёрное, — налево. Налево уходило три из четырёх.

Кулага сидел на табурете и просматривал, и по тому, как он это делал, было видно тридцать один год службы: он не читал, а проглядывал левый верхний угол, где стояла помета, и откладывал.

— Хозяйственное, — говорил он. — Хозяйственное. Тяжебное. Хозяйственное.

— Сметы?

— Пока нет.

К вечеру второго дня во двор пришёл Фомич — по-прежнему мимо шёл — и, посмотрев минут пять, снял шинель и