"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Кондратий Фомич, вам-то зачем?

— А мне на взвозе делать нечего, — сказал квартальный. — У нас на взвозе никто не помирает. У нас на взвозе воду возят.

Он сказал это без всякого нажима, и никто не ответил.

На третий день Гринька вылез из подвала чёрный от труб и торжествующий.

— Ваше высокородие! Опись!

Опись была не та, на которую надеялись, — не опись дел, а опись связок, составленная кем-то через год после пожара и брошенная на четвёртом листе. Но и в ней было главное.

«Связки от первой до девяносто шестой — из нижних комнат, счётные и сметные, годы разные. Связки от девяносто седьмой — из верхних, следственные».

— Девяносто шесть, — сказал Ремизов. — Не полторы тысячи. Девяносто шесть.

— Мы их за неделю переберём! — заорал Гринька.

— За четыре дня, — сказал Кулага, — если Кондратий Фомич не уйдёт.

— Не уйду, — сказал Фомич.

Через три дня стало ясно, что этого мало.

Штоф пришёл с новым планом, и на плане было второе пятно.

Оно стояло в полутора верстах от первого, на Гончарной, и было ещё маленькое — семь крестиков, — но росло так же, как первое росло девять дней назад.

— Тут, — сказал Штоф и ткнул пальцем. — Что там?

Ремизов посмотрел.

— Там пустырь.

— На пустыре не бывает семи дворов, — сказал лекарь. — Там что-то есть.

Сазонов, посланный смотреть, вернулся к вечеру и был мрачен.

— Стройка, ваше высокородие.

— Чья?

— Опалева.

На Гончарной копали фундамент под склады, и колодец там открыли одиннадцать дней назад.

Ремизов спустился в яму и нашёл плиты сразу — их не свалили в кучу, а аккуратно сложили штабелем у стенки.

Он осмотрел все двенадцать.

На одной был знак: два кольца, одно в другом.

Только на этой букв между кольцами не было. Полоса, где им полагалось идти, была стёсана — свежо, зубилом, неглубоко и небрежно, так что края колец остались.

Ремизов долго сидел на корточках перед этой плитой.

Потом позвал:

— Гринька. Тащи ту, с Ситной. Обе рядом положим.

Плиты положили рядом на дне ямы, и разница стала видна всякому.

На ситненской буквы были забиты известью — годами, сами собой, как забивается всякая резьба, если её не чистить.

На гончарной их сбили железом.

— Ваше высокородие, — тихо сказал Гринька. — Это ж выходит...

— Это выходит, — сказал Ремизов, — что на Ситной колодец открыли случайно и знака не разглядели. А тут разглядели.

Штоф в тот вечер задержал его на крыльце.

— Андрей Ильич. Один вопрос, и он не по делу.

— Слушаю.

— Вы третью неделю ходите по Ситной, по Гончарной и по котлованам. Вы пили воду на стройке?

Ремизов подумал.

— Пил. Дважды.

— Из колодца?

— Из колодца.

Штоф молчал.

— Вы к чему? — спросил Ремизов.

— К тому, — сказал лекарь, — что из той артели слегло шестеро из двадцати двух. Водовоз слёг. Двое конторских слегли. А вы пили и ходите.

— Может, повезло.

— Может, — сказал Штоф. — Только вам, Андрей Ильич, везёт с ноября.

Он спустился с крыльца и уже оттуда, снизу, добавил:

— Я это не в укор. Я это записываю.

Опалев смотрел на плиту минуту.

— Не моих рук дело, — сказал он.

— Чьих?

— Не знаю.

— Никанор Фомич, вы строите в трёх местах. В двух из них за две недели открылись старые колодцы. Это как называется?

— Это называется — я строю в низине, — сказал Опалев. — Ваше высокородие, вы город плохо знаете. Нижняя сторона — это старое русло. Тут двести лет назад посад стоял, тут колодец на каждом дворе был. Их потом засыпали, когда водопровод провели, — ну, водопровод, две колонки. Копни где хочешь — найдёшь сруб.

— Много ли их?

— Да сотни, я думаю.

Ремизов записал это слово.

— Сотни.

— Сотни, — повторил подрядчик. — И, между прочим, я не один тут копаю. Купец Ярыгин строит бани, приход строит богадельню, городская управа третий год мостовую перекладывает. Все копают. Все находят.

Он ткнул пальцем в стёсанную плиту.

— А это кто-то сделал прежде меня. Может, год назад, может, десять. Я эту плиту вынул из земли уже такой.

— Кто вынимал?

— Артельные.

— Который?

Опалев задумался и вдруг переменился в лице.

— Свищёв, — сказал он. — Он тут десятником был, покуда я его на Ситную не перевёл. Это его люди копали.

Гурия Свищёва хоронили на Ситной, и Ремизов пошёл — не по делу, а потому, что теперь ходил.

Вдова была молодая, с тремя мальчишками, и вела себя так, как ведут себя женщины, у которых на руках трое и никакого времени на горе.

После он подошёл к ней у ворот.

— Аксинья Петровна. Один вопрос, и простите, что сегодня.

— Спрашивайте.

— Ваш муж в последние две недели приносил в дом деньги сверх жалованья?

Она посмотрела на него, и в глазах у неё было понимание — быстрое, нехорошее.

— Приносил, — сказала она.

— Сколько?

— Двадцать пять рублей. Ассигнациями.

— Когда?

— Одиннадцать дён назад.

— Что сказал?

— Сказал: премия от хозяина, за скорость. — Аксинья Петровна помолчала. — Он в тот вечер не ужинал и всю ночь ворочался. Я думала, спина.

Она вытерла лицо ладонью.

— Ваше высокородие. Он не вор был.

— Я знаю, — сказал Ремизов.

— Он двенадцать лет у Опалева и ни копейки чужой. — Она смотрела в сторону. — А тут пришёл с деньгами и сказал «премия». Я и не спросила ничего. Двадцать пять рублей, у нас трое.

Милава Ратмировна выслушала и первый раз за всё знакомство не нашлась с ответом сразу.

— Печать на месте, — проговорила она наконец. — Я знаю, что это. Обряд четвёртого разряда, ставится на засыпанный колодец, на могильник, на старую бойню. Стоит недорого.

— Что она делает?

— Ничего.

Ремизов поднял голову.

— Как — ничего?

— Так, — сказала Милава Ратмировна. — Печать не держит воду и не чистит её. Она держит людей.

— Каким образом?

— Тем, что на камне написано «не отверзать», — сказала она. — Это не чародейство, Андрей Ильич, это надпись. Обряд придаёт ей вес: печать имеет