Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

— Докто-ор!

Он сгреб меня, как мешок, и я напряг мышцы, чтоб ничего не сломалось. Отпустил. Взял за плечи, отодвинул, посмотрел. Потом заговорил по-французски, быстро. Письмо он получил, сохранил, ждал, когда я вернусь с войны.

— Вы живой, — сказал он по-русски, старательно, отделяя слова. — Я боялся, нет. Война.

— Живой. Ты уже лучше говоришь по-русски.

— Нет, пока плохо. — Он развел руками. — Сложные слова.

Про войну он не спросил ничего. Спросил другое, по-французски: научился ли я бить ногой с разворота, как он показывал. Я ответил, что было не до того. Жак понимающе кивнул.

Из глубины зала шел Лустало. Он шел не торопясь, как ходят хозяева. Невысокий, сухой, в жилете поверх белой рубахи, усы щегольские, мягкий кошачий шаг. Тоже узнал. Остановился в двух шагах и протянул руку.

— Вы ртуть, — улыбнувшись, сказал он по-французски. — Которая уходит от ударов. Так вас назвал Жак. Вы были на войне?

— Был.

— Вернулись целым?

— Целым.

— Хорошо. Целые люди тут нужны. — Он оглядел меня с головы до ног. — Похудели. Плечи те же, живота нет, а лицо стало старше. Так бывает. Вы пришли заниматься или по делу?

— По делу. Если у вас найдется четверть часа.

— Найдется, — сказал Лустало. — Идемте.

За раздевалкой у него была комната, маленькая, со столом, двумя стульями и с покосившимся шкафом. Мы сели, Жак прислонился к шкафу, потому что третьего стула не было, и шкаф начал стоять ровно.

Я рассказал. Не все, но довольно много. Про войну коротко, про жену подробнее: кто ее отец, что он сделал, что она сидела в монастыре и что съезд ее оправдал. Про двоих на Разъезжей. Про то, что они ходят за прохожими и что мне пришло в голову сегодня у Корнеева. Я говорил по-французски.

Лустало слушал, положив на стол руки. Жак после моих слов о том, что Аню помещали в монастырь, сжал кулак.

Когда я закончил, Лустало помолчал.

— Граф, — сказал он. — Нанятые люди. Полиция, которой не до вас. Я живу давно, доктор, и ничему из этого не удивляюсь.

Он посмотрел на Жака.

— Ты понял, зачем он пришел?

— Думаю, да, — широко улыбнувшись, сказал Жак.

— И я понял, — усмехнулся Лустало, — но пусть все-таки уважаемый доктор прямо скажет, чего он хочет.

* * *

— Мне нужен не боец, — сказал я. — Мне нужна приманка.

Лустало не переменился в лице. Жак у косяка поднял голову.

— Объясните.

Я объяснил. Двое с Разъезжей выбирают на улице тех, кого можно взять: слабых, пьяных, маленьких. На меня они не пойдут, а на какого-нибудь Жака тем более. Нужен кто-нибудь из зала, по кому с десяти шагов не видно, что он атлет. Из легких. Он идет по переулку один, они следуют за ним, и когда они на него нападают, подбегают остальные и скручивают грабителей. Дальше разговор. Не в участке, а на месте, потому что преступник, чтоб не попасть в участок много чего может рассказать. Будут вести себя правильно — отпустим.

— Я заплачу, — сказал я. — Хорошо заплачу. Такая рискованная работа стоит денег.

Лустало посмотрел на Жака. Жак что-то сказал по-французски, коротко. Назвал графа Батурина одним французским словом, синонимы которого имеются в русском языке, но я их приводить не буду.

— Такой человек у меня есть! — сказал Лустало, — но согласится ли!

Он вышел и вернулся через минуту. Следом вошел парень, на которого в зале я не обратил внимания. Ростом мне по плечо, худой, в трико и с полотенцем на шее. Лет восемнадцати, курносый, с вихром на макушке. Стоял, улыбался.

— Митя Щукин, — сказал Лустало по-русски, с акцентом, от которого фамилия вышла на французский лад. — Маленький. Но человека вдвое тяжелее он положит на ковер, и тот не поймет, как очутился внизу. Я это вижу каждый раз, когда он приходит в зал.

Митя засмеялся. На щеках от смеха появились ямки.

Я рассказал ему то же самое, что рассказал Лустало, только короче и без рассказа про графа. Двое, которые нападают на прохожих. Переулок. Он идет один, на него нападают, мы подбегаем. Я плачу.

— А зачем платить? — спросил Митя. — Это же весело.

— Заплачу, потому что это работа. И потому что рискованно. У кого-нибудь из них может быть нож.

— Нож, — повторил он и посмотрел на Жака так, будто нож был аргументом в пользу затеи, а не против.

— Только не ломай их, — старательно сказал Жак по-русски. — Они нужны… — Он поискал слово и не нашел. — Целые. Более-менее.

— Постараюсь.

Жак повернулся ко мне и заговорил по-французски, быстро, глядя при этом на Митю. Лустало слушал, потом хмыкнул.

— Он говорит, — перевел он, — что на парня они могут и не пойти. Парень бегает, кричит, дерется. Мало ли что! А на девушку пойдут наверняка. Он предлагает переодеть его в женское платье.

Митя захохотал. Он сел на край стола, потому что стула не было, и хохотал, вытирая глаза полотенцем.

— В платье! Меня! — Он отдышался. — А если меня кто из знакомых на улице встретит? В юбке? Что они скажут? Что подумают-то!

— Никто не встретит, — сказал я. — В тот переулок, куда ты пойдешь, наверняка твои знакомые не ходят. Туда вообще никто в трезвом уме не ходит по вечерам, поэтому они там и стоят.

— Тогда совсем весело, — сказал Митя. — Сегодня?

— Можно и сегодня.

Так, теперь платье и грим. Купить платье нетрудно. Но коль надо переодеваться в девушку, без грима не обойтись.

И поможет мне вот кто.

Аня как-то рассказывала мне про домашние спектакли у отца: родня, знакомые, друзья семьи, уважаемые чиновники. Аня, помимо того, что играла роли, еще и красила всем румяные щеки и приклеивала бороды. Конечно, не профессионально, но все-таки.

— Есть кому загримировать, — сказал я. — А платье куплю я. Нужны мерки.

Лента у Лустало нашлась в столе, портновская, потертая на сгибах: ею он мерил ученикам мышцы, смотрел, как развивается тело в результате атлетических занятий. Он обмерил Митю