Оружейникъ. 1795 - 1796 - Григорий Ясинский

— Поездку к Софье Александровне завтра постараемся не отложить, — решил я.

После ужина я занялся делами. На чистом листе я записал для Мартынова, что потребуется, готовые затворы, оружие на приёмке, мастера, и капсюльный запас. Эти числа хотя бы удастся получить, даже если они мне не понравятся. На заводских расчётах пометил срок до января и вернулся к записям о графе.

Судьбу Зорина в собрании мы должны решить вместе с Софьей. Чтобы поговорить с ней, надо наконец доехать до Петербурга. Я закрыл заводскую папку, утром Мартынов снова принесёт ведомости, останься я их ждать, карета опять не выедет со двора.

На лестнице оружейного собрания я остановился перевести дух. От входа до второго этажа было всего ничего, но для меня подобные расстояния приобрели совершенно новое значение. В Сестрорецке я уже научился не замечать чужих взглядов. Здесь, среди людей, с которыми совсем недавно ездил на охоту и пил вино до полуночи, такое удавалось хуже. Не хотелось, чтобы всякий встречный первым делом спрашивал, не пора ли мне обратно в постель.

Сверху доносились громкие голоса. Оболенский что-то доказывал с таким увлечением, что его было слышно даже из коридора, и я невольно улыбнулся. За время моего отсутствия собрание обзавелось собственными привычками. У дальнего окна стоял стол, которого раньше не было, теперь на нём разложили карту, трое господ, наклонившись над ней, обсуждали какую-то предстоящую поездку. Возле оружейного шкафа спорили о пистолетах. Ладыгин, заметив меня, поднял руку, но продолжил говорить, даже не дожидаясь ответа на приветствие. Меня это позабавило. Теперь всем здесь было вполне удобно уже и без нас. В целом этого мы и добивались, хотя по большей части все заслуга Софьи и Фёдора. Однако все равно обнаружить, что затея прекрасно живёт даже без твоего участия было чуть обидно. Фёдор сидел за небольшим столом возле дверей своей комнаты и разбирал бумаги. В отличие от прочих, он меня заметил сразу. Отложил лист, посмотрел на трость, потом на лицо и кажется, решил оставить замечания при себе.

— Боже мой, какие люди! Братец, рад тебя видеть. Ну… Это правда⁈ Про Суворова, ходят слухи что вы уже с ним в поход идете!

— Правда. Про Суворова, конечно, о походе речи не шло.

— Ну, и как он? — спросил Фёдор, отложив перо.

— Хочет получить к январю всё, что мы обещали, а если удастся, то ещё сверху.

— Демидов, должно быть, счастлив. Он ещё неделю будет рассказывать, как спас русскую армию от французов, — расплылся в довольной улыбке брат.

— Пусть рассказывает.

Фёдор рассмеялся, а потом всё же посмотрел на меня внимательнее.

— Ты ведь не ради этого приехал. Про завод мог написать. Что-то с Павлом Петровичем?

— Нет. Мне нужно поговорить с Софьей. Она здесь?

— У себя. Я видел, как она поднялась минут двадцать назад. С утра её донимали с расчётами, так что если услышишь дурное слово, не принимай на свой счёт. Но ко мне потом вернись. Я хотел показать тебе, сколько заказов мы приняли за октябрь. Пришлось даже отказывать некоторым людям, ты ещё пожалеешь, что не был здесь, чтобы делать это самому.

— Договорились, — кивнул я ему.

Когда я вошёл, Софья подняла голову от письма и несколько мгновений смотрела на меня с таким удивлением, будто я появился без приглашения не в её кабинете, а посреди чужого обеда.

— Роман Андреевич? Вы в Петербурге? А предупредить нельзя было? — услышал я тут же претензию.

Она вышла из-за стола, но, приблизившись, остановилась и посмотрела на мою трость.

— Вы совсем себя не бережёте. Как нога?

— По лестнице поднимаюсь. Уже большое достижение. Лучше, Софья Александровна. Правда лучше. Лекарь недоволен лишь тем, что я пользуюсь его советами по собственному усмотрению.

— Значит, ничего нового. Садитесь, пожалуйста. И руку покажите.

Я сел, прежде чем она успела повторить просьбу, положил левую ладонь на стол. Повязки уже не было. Остался шрам, который пока плохо переносил холод и слишком крепкое рукопожатие. Софья осмотрела его, не прикасаясь.

— Фёдор говорил, что вам стало лучше. Но после прошлого раза я его уверениям не слишком верю. Он и тогда писал, что вы поправляетесь, а я приехала и увидела совершенно другое.

— Он, кажется, больше беспокоился, чем я сам.

— Заметно больше. Вы ведь слышали, что он говорил лекарю?

— Слышал. Поэтому стараюсь теперь не попадаться ему на глаза с не плотно застёгнутым сюртуком. Ещё решит, что я простудился.

Она, наконец, улыбнулась и вернулась на своё место.

— А Суворов? Говорят, он добрался до вашего завода.

— Добрался. И обошёл его почти целиком. Я, признаться, под конец едва поспевал. Александр Васильевич заметил это, но из деликатности сделал вид, будто всему виной моя трость.

— Надеюсь, он остался доволен.

— Штуцерами да. Их количеством не вполне. Но этим сейчас мало кто вообще доволен.

Софья потянулась к чайнику, намереваясь налить мне чаю, но тут я понял, что уже успел увязнуть в обычном разговоре. Я приехал вовсе не за этим. И чем дольше собирался с мыслями, тем труднее становилось произнести то, ради чего проделал дорогу.

— Софья Александровна, у меня есть основания подозревать Зорина в причастности к покушению.

Она так и осталась с чайником в руке.

— Сергея Павловича? Господи, Роман Андреевич. Что произошло?

— Пока ничего. Я с ним даже не разговаривал. Но несколько дней назад ко мне приезжал Брэддок.

Софья медленно поставила чайник.

— Тот самый Брэддок? — не поверила она мне.

— Другого, к счастью, я не знаю. Он надеется, что я помогу ему кое с чем. А чтобы я не отказал сразу, привез бумаги.

Я вынул из кармана сложенные листы. Софья взяла их, ещё раз посмотрев на меня, словно хотела убедиться, что я не собираюсь продолжать в том же духе. Пока она читала, я наконец налил себе чаю. Первая страница не задержала её надолго. На второй она нахмурилась, а потом вернулась к началу и прочла внимательнее.

— Три тысячи двести. Это та дуэльная пара, за которую граф торговался с Ладыгиным?

— Да. После аукциона её отправили в Тулу, сняли размеры, разобрали. По крайней