Оружейникъ. 1795 - 1796 - Григорий Ясинский

Из-за открытой двери доносился знакомый металлический стук. Мы вошли, вдоль верстаков быстро шёл невысокий сухощавый человек в старом мундире. За ним поспевали двое офицеров, один с картой под мышкой. У второго был вид человека, который с самого Петербурга безуспешно защищает австрийскую армию.

— Вы мне опять предлагаете ждать, капитан. А Бонапарте ждать не станет. Он уже дважды показал австрийцам, что бывает с генералом, который велит неприятелю вести себя по уставу.

— Ваше сиятельство…

— А вот и Резников. И Николай с вами. Прекрасно! — обрадовался знаменитый полководец возможности сменить тему разговора.

Суворов подошёл к нам. Лицо я узнал сразу, хотя на гравюрах оно было куда торжественнее. Живой фельдмаршал смотрел внимательно и быстро. Заметил трость, перевязанную левую руку, задержался взглядом на моей ноге.

— Слышал о ваших неприятностях. А ловко вы управились, может к нам все-таки? А то такой талант пропадает. Да шучу я Роман Андреевич, вы тут нужнее, — сразу огорошил меня Александр Васильевич.

Он поздоровался с Демидовым и, не дожидаясь ответных любезностей, повернул к ближайшему проходу.

— Государыня дала согласие на поход против французов. Время короткое, поэтому ваши штуцеры мне нужны раньше, чем вы рассчитывали. У вас то господа какое мнение? Поделитесь, что слышали?

Суворов шёл рядом, немного сбавив шаг. Офицеры держались позади.

— Французы показали, что умеют быстро передвигаться и собирать силы там, где противник их не ждёт, — вспомнил я.

Суворов повернулся к капитану.

— Вот! А вы всё про мосты и диспозиции. Человек в Италии не бывал, а понял, отчего там армии наших союзников бьют.

— Я лишь хотел сказать, ваше сиятельство, что Вурмзер обладал значительным превосходством перед последним наступлением.

— Обладал. Потом разделил его между несколькими дорогами и перестал обладать. Бонапарте ему в этом не мешал. Напротив, помогал, чем мог. Вурмзер теперь в Мантуе. Город держит, а войска у него тают. Австрийцы всё имели, кроме времени. Француз же нашёл время у каждого из них и прибрал к рукам. Он ещё все время заставляет неприятеля ошибаться. Показывает одно направление, а бьёт в другом. Прежде, чем австрийцы это поймут, уже становится поздно. Договариваться, конечно, с ними придётся. Только я не стану за каждого из них воевать по его собственному разумению. Один попросит прикрыть мост, другой город, третий свой обоз. Так они любую армию по дорогам растаскают. Потом удивятся, отчего у француза всё войско оказалось в одном месте.

В сборочном корпусе продолжали работать, хотя мастера то и дело оглядывались на гостя.

Теперь Суворов обратил главное внимание на меня:

— Ваши штуцеры у меня давно. Пробовали егеря, мушкетёры, гренадеры. Сперва донесения приходили о чудесах. Потом чудеса кончились, началась служба. Вот тут стало интересно. Раньше нередко так выходило: выстрелил, заряжает, от товарищей отстал. Теперь проще. Часть стреляет, часть идёт. Подтянулись, поменялись. В нужную минуту ударили все вместе. Неприятель ещё решает, стоит ли нам подходить, а мы уже подошли. Но ружей ваших мало. В одном полку есть, в другом нет. А я не выставку устраивать собираюсь. Не хочу собирать оружие по десятку со всей армии, когда наступать пришла пора, — требует фельдмаршал.

— Если отложить часть заказа на обычные капсюльные ружья, выпуск штуцеров увеличится. Но для этого придётся менять порядок работы, — объясняю я имеющиеся возможности.

— Вот за этим я и приехал. Государыня разрешила. Не только переменить очередь заказов. Людей тоже дала.

— Каких людей? — не сразу понял я.

— Из Колпина, с Ижорских адмиралтейских заводов, возьмём кузнецов и тех, кто с железом искусно обходится. Из Петербургского арсенала пришлют слесарей. Вы думали, я потребую новых ружей, а вам оставлю искать мастеров по кабакам? — усмехнулся Александр Васильевич.

— Морское ведомство уступило работников? — не поверил уже Демидов.

— Уступит. С государыней я об этом говорил, предписания уже отправлены. Не всех заберём, корабли тоже сами себя не строят. Но нужные руки будут. Вы, Николай Никитич, поможете их разместить и снабдить инструментом. И ещё. Две смены, Роман Андреевич. Нынешний месяц и весь ноябрь завод прежде всего делает казнозарядные. Государыня разрешила сдвинуть прежний наряд. Я вас не спрашиваю, удобно ли. Спрашиваю, сколько исправных штуцеров вы успеете дать до выступления, — продолжает поражать уже лично меня своим натиском Суворов.

Я промолчал. Две смены выглядели разумным решением, пока речь шла о цифрах. На деле я прекрасно представлял, чем всё закончится, если не проследить самому. Помню, как меня едва не стошнило, когда Демидов впервые поделился своими соображениями о том, как работать должен рабочий. Он рассуждал совершенно спокойно. Для него люди были частью производства, поэтому ничего дурного в таком отношении он не видел. Впрочем, как и большинство здешних фабрикантов и заводчиков.

Но я с самого начала старался устроить всё иначе. Следил за оплатой, добивался нормальных условий, разговаривал с мастерами напрямую. Когда впервые встал рядом с ними к станку, на меня смотрели так, словно я вздумал лично разгружать навозные телеги. Теперь привыкли. Могли даже поспорить со мной о работе, чего прежде не осмелились бы. И вот теперь предстояло увеличить выпуск почти любой ценой. Я понимал, для чего Суворов торопится. Но слишком хорошо знал и то, на ком в конце концов скажется подобная спешка.

— Две смены можно поставить не всюду. К вечеру у сборщиков слишком темно. А если заставить одних людей работать без отдыха, погубим и людей, и оружие.

— Справитесь! Куда денетесь!

Суворов заглянул во двор через открытое окно, затем повернулся ко мне.

— Побеждают люди, а не имена. Потом один ошибся, другой не успел, третий струсил, и вот уже вчерашнего победителя несут с поля на плаще.

— Вы считаете, что Бонапарте непременно ошибётся? — понял я его намек.

— Разумеется. Я тоже ошибаюсь. Всякий ошибается, кто быстро действует. Разница в том, сколько неприятель даст времени ошибку поправить. Австрийское командование. Оно уже помогло ему больше, чем хотело бы. Но я о другом. Французы воюют несколько лет, терпят нужду, меняют начальников. Сколько у них генералов вышло из людей, которых при прежнем дворе и к столу бы не пустили! Если должности давать лишь за родословие, хорошо будет родословию. Войску не всегда.

— Выходит, революция