Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов
— А те семеро?
— Отсидятся в сарае при кабачке, а к ночи их привезут на телеге. — Никитин сглотнул. — Я спросил, капитан ли так велел. Сысоев засмеялся и сказал, что капитану знать незачем. А нынче утром к нему в казарму приходил лакей. В гранатовой ливрее.
Гранатовые ливреи я видел в Петербурге на запятках у одной-единственной кареты. Граф пари не проигрывает, сказал мне Пантелей, и теперь я знал, как он их выигрывает.
Придут гренадеры на Святой первыми, свежие, в новых сапогах из графской швальни, и государь своими глазами увидит, чего стоят мои лекарские листы. После такого в военном ведомстве меня не стал бы слушать никто, принеси я туда хоть воз гнилых подошв. А граф останется тем, кто обул гвардию, которую не сумела обогнать лекарская богадельня.
— Голенищев знает? — спросил я.
— Не знаю. — Никитин мял бахрому на скатерти. — Капитан со мной только про сапоги и толкует, хвастает, что у его гренадер подошва на сто вёрст. А Сысоев у нас артельные деньги держит, через него в роте всё и делается.
— Донесёшь, выходит, на Сысоева, и капитана опозоришь.
— А он, может, и не знает ничего. Смолчу, и ваши проиграют. Я ведь честно хотел, Михайло Алексеевич…
Честный он был, мой первый ученик, и честность эта мучила его сейчас сильнее, чем мучила бы иного подлость. Обогнать меня Никитин хотел по моим же листам, своим умом и своими гренадерами, и выигрыш, купленный на графские деньги, был ему горше любого проигрыша.
— Знаю, — сказал я и налил ему остывшего чаю. — Доносить не будем. И молчать тоже не будем.
— Как же так?
— Пометим.
Донеси мы сейчас, Сысоев отопрётся, лакея в гранатовом никто не сыщет, и граф придумает другое, чего я уже не увижу. Подмену надо было поймать при государе, с поличным, так, чтобы ни один граф на свете не написал потом про неё хорошей бумаги.
— На старте мы с тобой пройдём оба строя и смажем всем сорока руки рыжим спиртом, — продолжал я. — Скажем, от цыпок. Густо, на запястье, под обшлагом, где не сотрётся, и до вечера его не отмоешь. У кого на финише метки не окажется, тот на старте не стоял.
Никитин медленно поднял на меня глаза, и бахрома под его пальцами наконец отпустила.
— А ежели Сысоев заметит?
— Пусть замечает. Сергею ни слова, он горячий, полезет к Голенищеву драться. И капитану ни слова, покуда сами не увидим, знал он или нет.
Настя внесла самовар, посмотрела на меня, потом на Никитина и поставила самовар на стол с таким стуком, что подпрыгнула крышка.
— Опять вы что-то затеяли, — сказала она.
— Затеяли, — признался я. — Расскажу на Пасху.
— На Пасху вы мне всё расскажете, а я до Пасхи изведусь.
Проводив Никитина, я ещё долго сидел над остывшим самоваром. Сысоев был не дурак, раз граф выбрал именно его, и метку он заметить мог. На этот случай мне требовалось кое-что ещё, и назавтра Лемке на Мещанской получит от меня заказ, над которым опять снимет очки.
* * *
Великий пост мои двадцать солдат встретили горохом. Лаптев, наш кашевар, варил его с конопляным маслом, луком и сушёными грибами, и Федот всякий вечер справлялся у меня, не позабыл ли я про Благовещение.
— Рыбу-то дадут, барин?
— Дадут. На Благовещение и на Вербное.
— Тогда доживу, — вздыхал Федот и шёл за добавкой.
К середине поста Лаптев наловчился толочь горох с луком в такую похлёбку, что Дятлов при мне просил добавки наравне с рекрутами, а Минька прибавил за Великий пост ещё два фунта и уверял, что на горохе вся сила и сидит.
Лемке выслушал мой заказ, снял очки и долго протирал их платком.
— Бумагу в крахмал? Полосками? — переспросил он. — Герр Салтыков, вы собрались на Святой кого-то красить?
— Хочу узнать, кто красился не моей краской.
— Mein Gott. — Лемке водрузил очки на нос. — С вами, герр Салтыков, я скоро сам начну синеть.
Полсотни полосок, вымоченных в клейстере и высушенных у печки, он принёс мне на третий день в вощёном пакете, и что я собираюсь с ними делать, так от меня и не добился.
Казённые сапоги швальня привезла в Вербное воскресенье, двадцать пар на две колодки, по мерке, как граф и обещал. Одну пару я распорол ланцетом при Дятлове, и подошва оказалась честной, в два слоя хорошей кожи. Там, где его могли проверить, граф не жульничал. Сапоги, однако, были новые и жёсткие, и неделю на разнос я употребил по-старинному. Рекруты наливали в них тёплой воды и ходили так до вечера, пока кожа не высыхала прямо на ноге. На ночь её мазали салом.
— Так у нас старики в полку и разнашивали, — одобрил Дятлов. — Только я думал, лекаря про это не знают.
Аксинья к Благовещению ходила по женскому отделению в белом переднике. Мейер взял её сиделкой, и больные слушались её лучше иных служителей. Пульс у неё, правда, снова подрос до ста шести, железа привыкала к иоду, как я и ждал, и разговор с этой железой у меня был ещё не кончен.
— Бабы наши из дома призрения спрашивают, барин, — сказала она мне однажды, понизив голос. — Не возьмёте ли и их посмотреть. Там у двоих шея, как у меня была.
— Возьму, — пообещал я. — Только сперва Святая.
Пасхальную заутреню мы с Настей стояли в полковом соборе, среди преображенцев, и, когда после полуночи грянуло «Христос воскресе», я поймал через толпу взгляд Сергея. Всю ночь мой шурин сиял и знать не знал, что рассказал мне Никитин в Прощёное воскресенье.
Разговлялись мы дома, на рассвете. Устинья с вечера напекла куличей, Касьян выкрасил луковой шелухой целую корзину яиц, а Пантелей, впервые за сорок лет встречавший праздник не в чужой людской, объявлял всякого, кто приходил с поздравлением, так, что у меня в буфете звенели рюмки.
Про Сысоева и про метки я рассказал Насте, как и обещал, за пасхальным столом, вполголоса, пока Пантелей гремел в передней. Она выслушала меня, не перебивая, и долго крутила в пальцах крашеное яйцо.
— Тогда я поеду смотреть, — сказала она наконец. — Хотяинцева звала меня к себе на помост, а я всё не решалась. А