Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов

— Увидите на заставе, — ответил я.

Андрей привёз вольную к обеду. Читать её вслух я позвал всю людскую, и Пантелей слушал стоя, прижимая к груди руку с дробью в обшлаге, а на словах «отпускается вечно на волю» сел прямо на ларь в передней.

— Куда ж мне теперь, барин? — спросил он, как спрашивал в январе у графского подъезда.

— Куда хочешь. А хочешь, оставайся у нас, за жалованье.

— Останусь, — сказал Пантелей и вытер глаза. — Только уж вы мне позвольте и дальше гостей объявлять.

Уже в дверях Андрей задержал меня за рукав.

— Министр про Владимир больше не спрашивает, — сказал он вполголоса. — А граф у него на той неделе был. Ждёт, видно, твоей Святой.

Во вторник я столкнулся с Голенищевым у полковой канцелярии. Капитан был весел, румян и пах одеколоном.

— Шампанское уже во льду, Салтыков! — крикнул он мне через плац. — Только пить его будем мы!

Я помахал ему в ответ. Знал ли он про Сысоева, по его голосу понять было нельзя, и от этого мне было не по себе.

* * *

На Святой неделе колокола над Петербургом звонили с утра до ночи, звонить в эти дни мог всякий, кто влезет на колокольню, и в Светлую среду к Нарвской заставе я шёл под такой перезвон, что не слышал собственных шагов. У заставы собралось столько народу, что Дятлову пришлось отгонять от моего строя баб с куличами. Гренадеры Голенищева выстроились рядом, рослые, сытые, в тех самых новых сапогах, и сам Голенищев, покручивая ус, обходил своих и всякого хлопал по плечу.

Мы с Никитиным пошли вдоль обоих строёв с кистями и банкой рыжего спирта.

— Это ещё что за помазание? — захохотал Голенищев.

— От цыпок, — ответил я. — К вечеру ветром руки разъест до крови, а так не тронет.

— Мажь, лекарь, мажь. Авось быстрей побегут.

Каждому из сорока я положил на запястье под обшлагом густой бурый крест в три слоя и каждому велел обшлага не задирать. Сысоев, фельдфебель гренадер, плотный, с рыжими бакенбардами до самых губ, не сводил глаз с моей кисти, и я понял, что о метках он задумается ещё до Стрельны.

— А пошто под обшлагом, ваше благородие? — спросил Сысоев, подставляя руку последним. — Цыпки-то на пальцах бывают.

— Там не сотрётся, — ответил я.

Государя ждали к финишу, а моих провожал цесаревич. Он объехал оба строя и привстал в стременах.

— Сорок вёрст, до Стрельны и назад! — крикнул он. — Кто отстанет, тот проиграл, и подбирать отставших я не стану. С Богом!

Шли мы по Петергофской дороге на Стрельну, где у Константина Павловича был свой дворец и где он сам собирался ждать нас на повороте. Апрель стоял сырой, снег на обочинах осел и почернел, колеи налились талой водой, и с залива тянуло таким ветром, что к пятой версте у меня закоченели пальцы.

Гренадеры ушли вперёд сразу. Мои держали свой шаг, тот самый, который мы с Дятловым отмеряли с осени по часам, и к десятой версте гренадерский строй виднелся мне только серым пятном у дальнего поворота.

— Догнать бы, ваше благородие, — сказал Антип.

— Не догонять, — ответил я. — Держать шаг. Сорок вёрст выигрывает кровь, а кровь у вас теперь своя.

У ворот стрельнинского дворца цесаревич встретил нас верхом, с адъютантами, и посмотрел на часы, а потом на меня.

— Отстаёте, лекарь. Гренадеры полчаса как прошли.

— До сороковой версты ещё далеко.

— Поглядим, — сказал он, как говорил осенью в слободе.

Ступни у своих двадцати я осмотрел тут же, на бревне у ворот. Ни одного пузыря новые сапоги не натёрли, разношенные на мокрой ноге, они сидели на рекрутах как свои, и Дятлов, глядя на это, довольно огладил ус. Мои переобулись в сухие онучи, выпили по кружке медовой воды с солью, и, отдохнув свои четверть часа, мы повернули назад, к городу.

Красный кабачок, старый трактир, где ещё матушка Екатерина когда-то останавливалась по дороге в Петергоф, стоял у самой дороги, и во дворе его, за низким забором, я увидел их. Семеро в гренадерских шинелях, мокрые по пояс, курили у сарая, и один из них, скуластый, с перебитым носом, по субботам вставал на весы рядом с моим Антипом. Меня он узнал тоже и поспешно отвернулся к стене.

— Ваше благородие, — прохрипел у меня за плечом Дятлов. — Это ж гренадеры. Наши, с весов.

— Вижу, — ответил я. — Молчи и шагай.

Остановить всё можно было тут же, у забора. Только тогда Сысоев объявил бы, что люди его отстали по нужде, лакея графского никто бы не видел, и граф только пожал бы плечами. Поэтому шага мы не сбавили, и я не сказал ни слова.

На тридцать второй версте у Федота свело икру. Он сел прямо в грязь, белый от боли, и я растянул ему ногу, задрав носок к колену, и сунул в рот щепоть соли.

Через минуту он уже ковылял, а ещё через пять догнал своих, и Минька, услышав, что Федот снова в строю, затянул песню. Последние вёрсты мои двадцать прошли под неё, и к заставе, по моим часам, мы подходили с отставанием всего в четверть часа.

* * *

Гренадерам хлопали ещё до того, как мы подошли, и я услышал это за версту. Когда мои вошли в толпу у заставы, гренадеры уже выстроились перед шатром, свежие, бодрые, а Голенищев сиял так, что на него больно было смотреть.

Государь в простом мундире ждал у шатра, рядом с ним Аракчеев, новый военный министр, сутулый и длинношеий, и Виллие, государев лейб-медик. Граф Зарайский держался за плечом у Аракчеева и, наклонившись к Хотяинцевой, что-то сказал ей, и по губам я прочёл его любимое слово.

Подменных я узнал сразу, ещё от края толпы. Семь лиц в гренадерском строю я ни разу не видел у наших субботних весов, и стояли эти семеро прямее и суше прочих, хотя им полагалось бы валиться с ног.

На помосте для дам сидели Хотяинцева со своей книжкой, вдова Веженская и Настя, а Лемке, которого я позвал смотреть, ждал внизу, у самого помоста. Кто-то в толпе крикнул, что богадельня пришла, и над заставой захохотали, только смех этот был уже совсем другим, чем осенью в слободе. Дятлов остановил моих перед шатром, всех двадцать, грязных по колено, и цесаревич подъехал к Савке и наклонился к нему с седла.

— Ну что, крепче всех?

— Крепче, ваше высочество! — гаркнул Савка.

Государь обернулся к Виллие.

— Это те самые, которых ваш Сверчков записал в