Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов

— Знаю, ваше высочество.

— Чудак вы, — фыркнул цесаревич. — Пошлю ему завтра дюжину перчаток. Пусть хоть за них заплатит из своих.

Хохотал он на всю заставу, и я наконец засмеялся вместе с ним.

* * *

В карете Настя долго молчала, глядя в окно на мокрые заборы, потом сняла перчатку и взяла меня за руку, за ту самую, которой я держал графскую кисть. Ноги у меня после сорока вёрст гудели до колен.

— Я думала, у меня сердце встанет, — сказала она. — Вы его голой рукой взяли.

— Лишай не пристаёт, Настасья Петровна.

— Да я не про лишай. — Пальцы её сжали мои. — Одно ваше слово, и графа бы не стало. Отчего вы его не сказали?

— Оттого что через месяц его сказал бы кто-нибудь другой, только наоборот, — ответил я. — Брови у графа целы, кожа чует, бляшки его годами не растут. Взглянул бы на него любой лекарь, хоть тот же Крейтон, государев лейб-медик, и сказал бы, что проказы нет. Лжецом при государе вышел бы тогда я, а с лжецом граф управился бы в неделю.

— А так?

— А так он мой должник, при государе и при всей заставе. Тронет он теперь меня или моих, и всякий скажет, что граф кусает руку, которая его спасла. — Я откинулся на подушки. — Ипата у него забрали, а сам граф к фельдфебелям в казармы не ходит. И своего человека он отдал при всех, едва тот попался. Видели, как Ипат искал его глазами? Видел это и второй его лакей, а к вечеру узнает вся графская людская.

Помолчав, Настя вдруг улыбнулась мне, впервые с той минуты, как цесаревич рванул перчатку.

— Выходит, вы ему руку спасли, а рукавицу отняли.

Рукавицей Андрей звал Пестерева, и Настя, как всегда, запомнила его словечко лучше меня.

Пантелей всю дорогу оглядывался на нас с козел, а у Фонтанки свесился ко мне в окно.

— Ипат мне этого не простит, барин. И граф не простит.

— Граф будет теперь беречь тебя пуще, чем я сам, — ответил я. — Случись с тобой что, первым спросят с него.

Старик перекрестился и отвернулся к лошадям, а я подумал, что беречь его граф станет ровно до тех пор, пока на графа смотрит Аракчеев.

* * *

Андрей приехал к нам на Кирочную вечером, ещё в вицмундире, и первым делом выровнял на моём столе стопку больничных листов, хотя об этом его никто не просил.

Перефкционизм у него не отнять. Я уже давно для себя решил, что у старшего брата обцессивно-компульсивное расстройство. Если он всё вокруг себя не поправит, то будет чувствовать себя попросту отвратительно.

— Вольная твоя нынче выстрелила, Михайло. Ты хоть понимаешь, что сделал?

— Расскажи, как это выглядит из твоей канцелярии.

— Покажи Пантелей на графского лакея зимой, и граф отвёл бы его в два счёта. Холоп своему барину не свидетель. За жалобу же на помещика по указу шестьдесят седьмого года полагается кнут и Нерчинск. — Брат постучал пальцем по стопке. — Граф сам продал тебе старика, ты дал старику вольную, и вышел у Аракчеева свидетель, которого граф сорок лет растил у себя в людской. Хитро вышло.

— А с Владимиром как? — поинтересовался я. — Тебя же грозились туда отправить?

— Про губернию можно забыть. Пока Аракчеев ведёт дело, всякий удар по мне прочтут как месть брату свидетеля, и граф это понимает лучше нас с тобой. — Андрей поднял на меня глаза. — Только следствие кончится, а Опекунский совет останется. Мариинская твоя под ним, Михайло, а в совете хозяин он. Детскую комнату твою он похоронит в бумагах, а бить станет туда, где за тебя не заступится ни Аракчеев, ни государь.

Детскую комнату, выторгованную мне Хотяинцевой, я и сам считал похороненной. Бумаг я, впрочем, не боялся. Числа Робека, сколько ран гнило у нас при старом порядке и сколько при новом, лежали у меня в бюро, и считать я за эту зиму научился не хуже графа.

* * *

Шампанское Голенищев привёз в слободу на Фомино воскресенье, все три дюжины, на ломовой телеге, переложив бутылки соломой. В светлице у моих рекрутов собрались Сергей, Никитин и Дятлов с Лаптевым, а сами рекруты сидели по лавкам вдоль стены, умытые, в чистых рубахах, и смотрели на бутылки с тем же подозрением, с каким осенью смотрели на мою печёнку.

— Три дюжины, как обещал, Салтыков! — объявил Голенищев и вышиб первую пробку в потолок. — Пьём все, и рекруты тоже. Они меня обогнали.

Федот выпил свою кружку одним духом, как пил квас, сморщился так, что у него сошлись брови, и долго смотрел в пустое донышко. Я ждал приговора, и Федот меня не подвёл.

— Барский квас. Кислый, а в нос шибает. Ваше благородие, за что ж господа его так любят?

— За то, что дорогой, — ответил я.

Хохотали все, и громче всех сам Голенищев. Отсмеявшись, он поднялся и повернулся к Дятлову, сидевшему рядом со мной.

— Сысоева у меня в роте больше нет, — сказал он. — Подлецов мне хватило. Полковник отдаёт мне тебя в фельдфебели, Дятлов, ежели сам захочешь. Пойдёшь?

Дятлов встал, одёрнул мундир и долго молчал, глядя то на капитана, то на меня.

— Пойду, ваше высокоблагородие. Только котёл у вас будет по-нашему, и печёнку ваши гренадеры есть станут, как миленькие.

Никитин, сидевший напротив, перегнулся ко мне через стол.

— Тринадцать моих пришли честно, Михайло Алексеевич, — шепнул он. — Я их сам считал на заставе.

— Знаю, Алексей. Твои тринадцать меня обогнали.

В следующее воскресенье в слободу приехал Виллие с бумагой. Рекрутов он велел выстроить, прошёл вдоль строя, потрогал у Савки плечо, как трогают холку у лошади, и только тогда повернулся ко мне.

— Государь велел, господин Салтыков, листы ваши переписать в наставление и с мая ввести по всей гвардии. Котёл, печёнка, рыба в посты, бег, канат, баня с мылом и весы по субботам. Деньги на всё даёт военный министр, говорит, что найдёт их в подрядах, которые нынче читает. — Виллие позволил себе улыбнуться. — Подпишет государь наставление при вас, в среду, двадцать девятого.

Про лето я знал больше, чем Виллие мог мне сказать. В июне его поставят директором медицинского департамента Военного министерства, и наставление моё пойдёт через его руки дальше, в армию.

— А мои двадцать? — спросил я.

— Пойдут по ротам, по одному на роту, показывать пример. Вести дело станет Никитин, ему я верю. А вас я у слободы забираю. Своё вы сделали, и ахнули все разом, как вы мне и