Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya

Сказал он у ворот и ещё одно.

Тамми тогда ушёл вперёд, к мосту, с доской под мышкой, а Хёгни задержался, как всегда, по своей привычке говорить последнее у ворот. Я сказал ему про сани. Что сани его стоят у братьев в Копани, под навесом, и что Эгиль отправит их с первым летним обозом, и что взять за это Эгиль не взял ничего.

– Эгиль не сломает.

Потом посмотрел через двор, на сарай. У сарая стоял Гера и держал Зину за чёлку, и что-то ей рассказывал, негромко, а Зина слушала одним ухом и жевала.

– Лошадь пусть стоит, – сказал Хёгни. – Цену весной скажу.

И ушёл догонять Тамми.

Утром Гера чистил Зину пучком соломы, с той стороны, где у неё на крупе зарастали три полосы, и чистил осторожно, обходя их.

– Тём. – Гера не оборачивался. – Он много скажет?

– Не знаю.

– Если много скажет, ты торгуйся. С братьями ты умеешь.

– С Хёгни я тоже покупатель, Гер. Он нам лоток копал.

Гера подумал, водя соломой по боку.

– Тогда я сам с ним поговорю. Я ему её до Копани довёл. И обратно. Это тоже чего-то стоит.

Зина повернула голову и дунула ему в ухо.

После завтрака у щитка сидели четверо: Славик со своей тетрадью, Рустам с кружкой, Стас и я. Остальные разошлись. Гера ушёл к прессу, Саныч к бочкам за цехом, где у него под колоколами копился газ и откуда его теперь было не вытащить.

Я сказал то, что решил у лазера в первую ночь дома и никому пока не говорил.

– Две из подвала. Помните, на что мы их держим.

– На то, что встанет. – Славик даже в тетрадь не посмотрел.

– Встало, – сказал Рустам.

Больше он ничего не прибавил. Отпил из кружки и посмотрел на Стаса.

– Режем писало родной. Пока она живая. Сядет, открываем первую из подвала. Вторая последняя, её не трогает никто. Ни корона, ни пары, ни скобы. Корону, если что, вытянет и первая: там двенадцать часов.

Славик открыл тетрадь на той странице, что начиналась словом кончится. Нашёл строку про линзу, ту, где стояло семьсот тридцать семь и знак вопроса, и под ней мелко записал, что я сказал, слово в слово. Потом поднял голову.

– Вслух сказал, – проговорил он. – Записываю, что вслух.

– Записывай.

– Тём. – Стас сидел на ящике, положив левую руку на колено. Бинт Саныча он снял ещё вечером, и полоса на ладони была розовая, тугая, блестящая, без корки. – Режем что? Мне резать нечего. У меня две битые вещи и шесть листов твоего почерка. Где они сходятся, я не знаю. Где кончается одна и начинается другая, я тоже не знаю. Я не знаю даже, сколько там слоёв.

– Сколько надо, чтобы узнать?

– Не знаю. – Стас глянул на ладонь. – Под лупой я вижу верхний. Второй местами. Дальше муть. У входа в тот дом я видел глубже, там свет шёл вскользь, с потолка. Здесь у меня лампа.

– Надфиль её не берёт. – Рустам говорил про заготовку, про ящик, который так и стоял в конторке под столом. – Девять штук.

– Надфиль не лазер.

Рустам кивнул, будто так и думал, и допил чай.

Конторку отдали под писало целиком.

Ларни из неё не выселяли: спал он там с первого дня у нас, и вещи его стояли в углу, сумка, сапоги, свёрнутый матрас. Решили так: днём стол наш, ночью конторка его, а писало на ночь уходит в тёмный ящик с заготовками, в своё пустое гнездо, и холодное туда же, поверх. Ларни, когда ему сказали, кивнул и в первый же вечер сдвинул свою сумку подальше от стола, хотя она никому не мешала.

Первый день в конторке Стас просидел с лупой и лампой.

Лампу он опустил на проводе к самому столу, как опускал над светильником зимой, когда Ларни показал ему знаки. Тёплую вещь положил на ветошь. Сначала держал лампу низко, сбоку, потом выше, потом опять низко. Светлые линии на тёмном теле выступали резче или бледнели, и под верхними, где-то в глубине, проступало что-то ещё. Тонкое, на волос, будто линию провели под водой.

Держалось это, пока лампа не шевельнётся. Шевельнулась, и линии в глубине уходили, и на их место выступали другие. Стас ставил лампу заново, ловил, хватался за карандаш, и лампа на проводе отходила от его локтя. Линия уходила снова.

К обеду он отодвинул лампу от себя.

– Тём, у меня три руки должны быть. Одна держит лампу. Вторая вещь. Третья рисует. А у меня две.

К тому же лампа грела. Через полчаса над тёплой вещью воздух начинал дрожать, и линии плыли. Стас её выключал и ждал, и снова включал. Жёлтый свет ложился пятном, и в середине пятна всё заливало светом. По краям, где было видно, видно было плохо.

К вечеру на листе у него была половина верхнего слоя, которую он и так знал, и три обрывка второго.

Вечером у щитка он думал вслух.

– Свет нужен полосой. Не точкой. И чтобы не грел. И сбоку. И стоял на месте, сам.

– Такой у нас есть, – сказал Славик. – Был.

Мы оба на него посмотрели.

Славик ничего не объяснил. Он закрыл тетрадь, встал и пошёл к крыльцу конторки, где на перевёрнутое ведро он каждый вечер клал светильник с пятью знаками.

Он не горел.

Славик постоял над ним, поднял его двумя руками и принёс к щитку. Пластина была серая, холодная, мёртвая.

– Ночью сел. Я в три вставал смотреть. В три ещё было с монету. К утру ничего.

Он открыл тетрадь на последней странице, где у него шёл счёт