Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya

– Сорок восемь дней и ещё ночь. С одной ночи на плите.

– Корона это не заметит. – Стас пожал плечами. – Им за неделю наполнят.

– Корона не заметит. – Славик провёл пальцем под последней строкой. – Я заметил.

Он сам отнёс светильник Рустаму, и ночью, когда пресс встал, Рустам ещё раз полез крюком в лючок за плитой. Рустам ворчал, что лючок от пара прикипает и с каждым разом открывается хуже. Светильник пролежал на ней до утра.

Утром он горел белым весь и не грел.

Подставку Рустам сделал за полдня.

Сделал её из того, что лежало у токарки: кругляш от тормозного диска, проточенный в блин с ладонь, на штыре из обрезка болта, штырь в дощечке. Блин вертелся на штыре туго, без люфта, и стоял, где оставишь. По краю Рустам нанёс керном точки, часто, одна к одной, и на дощечке рядом, неподвижно, одну черту.

– Повернул на точку. Записал, на какой. Повернул ещё.

Стас покрутил блин пальцем, остановил, повернул на точку назад. Блин встал.

– Подшипник не дам. – Славик стоял в дверях. Его никто не просил.

– Не надо. Он и так вертится.

Славик постоял, посмотрел на штырь и ушёл, и, по-моему, с облегчением.

Светильник положили на бок, на стол, торцом к подставке, на ладонь от неё, и подложили под него с той стороны щепку, чтобы стоял. Свет от него шёл плоско, полосой, через весь стол, низко, у самой столешницы. Ни пятна, ни жара. Писало Стас положил на блин и повёл блин пальцем.

На тёмном теле выступили светлые линии. Сначала верхние, все сразу, потом, когда Стас довёл блин до шестой точки, верхние побледнели, и под ними, глубже, выступили другие. Чётко. Каждая отдельно.

Стас не говорил ничего. Повернул ещё на точку, и выступил третий слой, тонкий, бледный, с мелкими знаками в узлах. Ещё на точку, и третий ушёл, и проступил край четвёртого, и тут свет кончился: глубже уже не брало.

– Тём. – Стас говорил тихо. – Их не меньше четырёх.

– А дальше?

– Дальше не вижу. Дальше свет не достаёт. – Он посидел, глядя на блин. – Или их четыре, и всё. Я не знаю.

Он сходил к щитку и вернулся с телефоном.

Телефон лежал у него разряженный с причальной башни, и вчера вечером Славик разрешил поставить его на зарядку от щитка, на ночь, и записал, что разрешил. Теперь он был полный. Стас включил его, подышал на экран по привычке, хотя в конторке было тепло, и лёг грудью на стол, к блину, носом почти в писало.

Снимал он на каждой точке. Подводил телефон близко, на ладонь, разводил пальцами по экрану, увеличивая, пока одна линия не вставала на весь экран, толстая, с краями, и снимал. Сдвигал телефон вдоль. Снимал. Поворачивал блин на точку. Снимал. Номер точки диктовал мне, и я писал его в тетрадь столбиком, рядом с номером снимка, потому что у телефона номер снимка был, а точки он не знал.

– Сколько их там у тебя? – спросил я к вечеру.

– Снимков? – Стас посмотрел. – Двести с чем-то. Тёплая с одной стороны.

Ларни вернулся от горна в сумерках, когда мы ещё сидели. Остановился у двери, снял фартук и повесил на свой гвоздь, и долго смотрел на светильник, лежащий на боку, на блин, на Стаса, который держал над писалом плоскую чёрную коробочку, светящуюся с одной стороны.

– Что это? – спросил он.

Слово телефон ему ничего бы не сказало. Стас подумал и повернул к нему экран.

На экране была линия. Одна, светлая, толщиной во весь экран, с краями, с мелкой зернью по дну, и с тем местом, где в неё упиралась другая, глубже.

Ларни смотрел долго, потом перевёл глаза на писало, на ту же линию, которая на писале была тоньше волоса, и опять на экран.

– Он видит лучше лупы.

– Лучше.

– И помнит?

– И помнит.

Ларни кивнул и пошёл к своей сумке.

Три дня мы рисовали.

Рисовал Стас. Левая у него слушалась уже почти совсем, только полоса на ладони тянула, когда он сжимал карандаш, и сжимать он его не пробовал: держал легко, двумя пальцами. Каждый слой шёл на свой лист. Листы Славик выдал из своих, под запись, и в первый же вечер спросил, сколько слоёв, и, услышав, что четыре, а может, и больше, выдал ещё восемь.

Стас клал рядом телефон, листал снимки по номерам из моего столбика, находил линию и переносил её на лист, по клеточке, как переносил зимой знаки со светильника. Где линия уходила под другую, ставил на листе крестик. Где обрывалась от царапины, ставил кружок. На тёплой кружков было два: поперёк всех слоёв от царапины и у острого конца от вмятины.

Потом он делал то же самое с холодной.

Холодная лежала на блине тяжелее, сплющенным концом вниз, и Рустам подточил ей под этот конец деревянный клин, чтобы не каталась. Сплющенный конец под светом был гладкий, пустой, без единой линии. Всё, что уцелело, шло от середины к острию, и как раз там, где у тёплой стояла вмятина, у холодной линии шли целые, чистые, все четыре слоя.

Вечером второго дня Стас отложил карандаш.

– Тём, у одной перед драный, у другой зад. Я это говорил ещё там. Сейчас сложу.

Сложить он придумал так: два листа одного слоя, с тёплой и с холодной, друг на друга, и на просвет, на светильник, лежащий на столе плашмя. Бумага у Славика была тонкая, и сквозь два листа светильник светил как раз настолько, чтобы видеть обе линии, свою и