Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya
– Это твоё всегда через месяц.
– Моё через месяц. А это через два. – Саныч помолчал и добавил, глядя в кружку: – Но пиво.
Славик снял очки, подышал на них и надел обратно.
Ларни выпил свою кружку медленно, до дна, и, ставя её, сказал, что у деда в Вагге пиво хуже. Никто не знал, правда это или нет. Славик записал.
Под конец Саныч поднялся с топчана, подошёл к столу и долго стоял у Стаса за плечом, глядя на его лист.
– А моё как пишется? – спросил он.
Ларни подумал, взял чистый лист и написал крупно: Саныч. Буква за буквой, медленно, и каждую назвал вслух.
Саныч взял лист, посмотрел на него на вытянутой руке, долго, сложил вчетверо и убрал во внутренний карман ватника.
– Завтра приду. Посмотреть.
Гера весь тот вечер сидел с молотком на коленях.
Ручку он сделал ещё днём, из того ясеневого бруска, который выбирал в первую ночь дома. Выбрать он его выбрал быстро, а отпилить не мог долго: прикладывал к ладони, к молотку, ходил с ним по цеху, клал на верстак и снова брал. В конце концов Рустам взял у него брусок из рук, спросил, какой длины, и Гера показал рукой, широко, не думая, и Рустам отпилил по этой руке.
Вышла ручка длиннее дворфьей почти вдвое. Гера сам её обстругал, ножом, долго, сам посадил в боёк на клин, сухой, и к вечеру ручка уже сидела, как родная.
Старую, короткую, дворфью, он не выбросил. Завернул в ту же кожу и положил в свой мешок, к ботинку с проволокой.
Стас спросил зачем.
– Это её. Она мне её отдала. Ручку я свою сделал. А её пусть лежит.
Утром он пошёл к горну раньше Ларни, раздул угли, взял болванку и ударил. Звук вышел другой, глуше и плотнее нашего ручника, и боёк садился в болванку без отскока. Гера ударил ещё и долго слушал.
Ларни пришёл, остановился у горна и смотрел на ручку.
– Длинная.
– Под мою руку. Она сказала, свою.
Ларни кивнул и встал к своему месту, и они били до обеда вдвоём, головки и болванки, в два стука, и стук у них к полудню сошёлся.
Лёд к тому времени прошёл весь.
Гремучая шла чёрная, высокая, быстрая, и несла мусор: ветки, сено, чьи-то доски, раз проплыла целая жердь от изгороди. Шума от реки стало меньше, а слышно её было дальше, по всей долине. Гоша на опоре лежал, вытянув шею вдоль камня, и смотрел вниз, на воду.
В конторке Стас сидел над расколотой пластиной с ночи. Я пришёл, когда рассвело, и он меня не заметил.
Перед ним на светильнике лежал лист третьего слоя с тёплой, а поверх него две половины пластины, обломок к обломку. Царапину с писала Стас нанёс на лист ещё вчера, маркером Рустама, от края до края, косо, через всё. Третий слой под ней был оборван, и его надо было восстановить по чертежу, сколько его ни было.
Стас водил ногтем по пластине вдоль третьего слоя, от острия к середине. Вёл медленно. Остановился. Повёл обратно.
– Тём. – Головы он не поднял. – Глянь.
Я наклонился.
Трещина, по которой пластина раскололась надвое, шла наискось, через всё поле, как царапина на тёплой. Шла она по-своему: у пластины свой размер и своё поле. Но третий слой она пересекала.
По обе стороны от трещины линии на пластине были видны. Между половинками, по самому излому, металл выкрошился, и там не было ничего.
Стас убрал ноготь.
Трещина шла там же, где царапина.
Глава 19
К завтраку Стас не пришёл, и Саныч понёс ему миску в конторку сам.
Вернулся он без миски, сел на своё место и ватник снимать не стал.
– Сидит. Ногтем по железу водит. Миску ему под нос поставил, он и не глянул. – Саныч взял ложку. – Пусть стынет. Он и холодную съест.
Гера спросил, что у него там. Я объяснил, как сумел. У тёплой вещи один слой перебит царапиной. На чертеже тот же слой перебит трещиной, и в том же месте. Больше этот слой взять негде.
– Совпало. – Гера отложил ложку.
– Совпало.
– Так не бывает.
Рустам оторвался от миски.
– Бывает. Где тонко.
Дальше он не объяснял, и никто не переспросил. Гера подумал, хмыкнул и стал есть быстрее, потому что у пресса его ждали болванки, а у горна Ларни, и опаздывать к Ларни Гера с некоторых пор не любил.
Я взял свою кружку и пошёл в конторку.
Река за воротами шумела, и сквозь её шум было слышно, как с крыши конторки капает в бочку под водостоком. Дверь стояла открытой. Стас сидел, как я его оставил на рассвете, только миска стояла теперь рядом с ним, полная, и ложка в ней торчала стоймя.
– Ешь.
– Ага.
Я сел на ящик напротив. На светильнике лежала расколотая пластина, обе половины сдвинуты вплотную, под ними лист с третьим слоем, и через лист шла черта маркером, косо, через всё поле.
– Я его дотяну. – Стас смотрел в лист. – Линию. Она с той стороны выходит, с этой входит, я её по ширине дотяну, не вопрос. А узел не дотяну. В узле знаки. Сколько, не знаю. Какие, не знаю. Без них это просто палка в железе.
Он отодвинул пластину и взялся за ложку. Подержал и положил обратно.
Потом снова взял пластину за край, чтобы переложить, и замер.
Держал он её за нижний угол, большим пальцем сверху. Под пальцем по краю шли мелкие буквы. Шли они рядами, вдоль всей кромки,