Манчжурский хват 1 [СИ] - Константин Градов

Сначала над изгибом поднялся дым, потом из-за поворота вышла защитная платформа, низкая, серая от мешков, а за ней машина. Она толкала платформу перед собой медленно, будто нащупывала путь, за тендером тянулись четыре крытых, а на тормозных площадках, пригнувшись к колёсам, сидели путейцы. С гребня ударили по машине. По мешкам на платформе пошли пыльные фонтанчики, по котлу звякнуло, и кто-то из наших в складке выругался так затейливо, что в другой день я бы попросил повторить.

С гребня и от камней били сейчас только по машине. Мне надо было, чтобы били по нам.

— Антон, бери этих двоих — левее, по складке, и бей по камням сбоку! Ты — со мной!

Мы со вторым крыловским выползли на бугор у края складки, откуда нас было видно с гребня целиком, и стали бить по гребню часто, лишь бы пули шли туда. Наверху нас заметили быстро: две пули пришли в бугор передо мной, третья взвизгнула над головой, и земля посыпалась мне за ворот. Когда слева заработали Крылов с двумя, у камней на полдороге стало не до машины.

Платформа вошла на пролёт. Мост загудел под ней глухо, по-пустому, и под этот гул на мост въехала машина. Шла она ровно, не прибавляя, как велел ходить по мостам Петров. Я ругал Белова в бога и в регулятор за эту ровность, а сам знал, что он прав. В окне будки мелькнула белая повязка. Белов не высовывался.

По первому вагону за тендером ударило, и от стенки отлетела щепа, светлая, свежая. Я подумал про западную стенку, про мальчишку Лю на полу, про Веру, которая наверняка и на полу сидела прямо, с сумкой на коленях. Я стрелял, пока не опустел магазин, потом вогнал новую обойму и стрелял дальше. Где-то в третьем вагоне лежал велосипед цепью кверху. Если японская пуля погнёт ему спицу, японцам на этой сопке я не завидовал.

Хвостовой вагон вошёл на пролёт, прогудел по нему и сошёл на ту сторону. Путеец на его тормозной площадке так и сидел, пригнувшись к колесу, а в торцевой стенке над ним белела свежая дыра. Поезд уходил к выемке, становился короче и меньше, и последний вагон, покачиваясь, нырнул в неё следом за остальными. Над выемкой ещё постоял дым, потом его снесло к гаоляну. С гребня выстрелили вдогонку и замолчали.

— Отходим, — сказал я. — Тем же путём. Антон, хвост твой.

Крылов ничего не ответил. Он подошёл, встал рядом со мной на колено и подождал, пока я поднимусь.

Обратно шли быстрее. С сопки по нам постреляли, пока складки не закрыли нас от гребня, а следом никто не пошёл: сопку японцы держали и уходить с неё не собирались. Раненый шёл сам, прижимая руку к животу, и на каждом шаге шипел сквозь зубы, но нести себя не дал.

Фомин встретил нас у северной горловины. Двор без состава казался шире, чем был: на приёмном пути вдоль рампы, где утром стояли вагоны, лежали клочья соломы и пустое ведро. Раненого Петров усадил на шпалы у рампы, размотал мой платок и посмотрел. Солдата он ругал за то, что подставил руку, а бинт уговаривал лечь ровно, тем же голосом, каким уговаривал свой ключ повиснуть на крюке. Перевязал он туго и чисто.

Борис Иванович сидел у аппарата, Павел стоял у окна.

— Хайчэн на проводе, — сказал Борис Иванович, не оборачиваясь. — Поезда там пока нет. И не должно быть.

Я положил кусачки ему на стол. Он посмотрел на них, вынул книжку, нашёл строку и вычеркнул её ровно, будто под линейку.

— Ваше благородие! — закричали снаружи. — С юга конные!

Фомин стоял на коленях на крыше станционного дома и показывал рукой на юг. Я перебежал двор и полез к нему по лестнице, на ходу вытаскивая бинокль. За южной горловиной полотно уходило к Дашичао, по обе стороны стоял гаолян, а дальше поднимался бугор, и на этом бугре, у самого полотна, из гаоляна выезжали всадники — по одному, по двое, на маленьких лохматых лошадях. Наших к югу от нас больше не было: всё, что ехало и шло, второй день ехало и шло мимо нас на север. Передний поднял руку, и всадники стали расходиться по бугру цепью, а левее, на восточной полевой дороге, из гаоляна выходил второй конный отряд.

Я оглянулся на север. Рельсы уходили к изгибу пустые. Над изгибом не было даже дыма.

Первый отряд спустился с бугра к полотну и шагом пошёл к Каменному, а наша машина была уже по ту сторону моста.

Окно аппаратной мы заложили столом Данилова. Столешница у него была дубовая, толще любой двери в доме, и Борис Иванович, прежде чем отдать её под пули, выгреб из ящиков всё до последнего огрызка карандаша и унёс к себе на полку, будто сдавал стол в чужие руки по описи. Стол поставили на ребро, снизу подпёрли двумя мешками из-под муки, набитыми землёй, а в щель между столешницей и рамой Фомин просунул винтовку и сказал, что видно хорошо. Видно отсюда было площадку перед домом, пустой приёмный путь, рампу, а за главным путём угол склада. Из-за этого угла по нам и стреляли с полудня.

Был вечер двенадцатого июля. Утренние конные с юга к полудню спешились в гаоляне за южной горловиной, а после обеда с восточной полевой дороги подошли пешие, без лошадей, и эти стреляли лучше. Провод на Хайчэн умолк часа в два. Борис Иванович отстучал вызов, подождал, отстучал снова, записал что-то в журнал и сказал, что линия оборвана, а где — сказать не может. С тех пор он каждые четверть часа стучал в мёртвую линию и каждый раз записывал, что Хайчэн не отвечает. Свой стол он отодвинул от окна к стене, но порядка на нём не тронул: аппарат, журнал, чернильница, а с краю, под чугунным пресс-папье, станционный экземпляр разрешения на возврат машины. Подлинник увёз в кармане Белов. Машины не было, и когда она придёт, не знал никто: срока я не обещал даже себе.

Двор я отдал ещё днём, без боя. Склад, мастерская, навес и голая земля между ними — на такое хозяйство нужна рота, а наших винтовок хватило бы только на то,