Манчжурский хват 1 [СИ] - Константин Градов

Западная тропа шла ниже насыпи, по складкам. Насыпь справа закрывала нас от сопок, а складки — от всего остального. Трава стояла по пояс, мокрая от росы; скоро я вымок до ремня, а потом перестал это замечать. Крылов шёл первым и не оглядывался. Где складка мелела, он приседал и ждал, пока мы подтянемся, а потом опять шёл, быстро и без звука. Солнце поднималось на востоке, за насыпью, и стоило высунуть голову над травой, било прямо в глаза. Японцам на сопке оно светило в спину.

Шли почти час. Потом Крылов лёг и показал рукой: дальше ползком.

От последней складки до моста оставалось шагов сто с небольшим голой земли — пологий откос и сухое дно ложбины в трещинах. Мост был маленький, в один пролёт на двух каменных устоях; снизу, из травы, он казался ещё меньше, чем был. За ним поднималась сопка, пологая, в камнях и кустах, с голым гребнем, над которым висело солнце. Я вынул бинокль, который остался мне от Мори под Чёртовым мостом, и лёг рядом с Крыловым.

Под пролётом, у восточного устоя, была вырыта яма, над ней торчали две фуражки. Из-под балок по камню того же устоя спускалось что-то тёмное и тонкое и уходило по дну ложбины на восток, к кустам у подножия сопки. На гребне против солнца ничего нельзя было разглядеть, кроме того, что там кто-то есть.

— Двое в яме, — тихо сказал Крылов. — Наверху ночью курили трое. Сейчас не курят.

Сопку брать было нечем. Шестеро снизу против гребня, на который надо лезть в гору, против солнца и по камням, — такое в той жизни называлось у нас «героически, но без допуска». После такого героизма я писал объяснительные за живых и рапорты за мёртвых. Сопка нам и не была нужна. Нам нужен был провод, а он лежал внизу, в ложбине, и сторожили его двое.

— Вы двое — здесь, — сказал я. — Ты бьёшь по яме, ты по гребню. Попадёте или нет — неважно, лишь бы головы не поднимали. Антон, мы с тобой и эти двое — к западному устою, перебежками. Провод под пролётом.

— Есть.

Первыми ударили наши из складки. В яме кто-то вскрикнул, а с гребня тут же ответили сухо, раз и другой, и пули зашлёпали в откос насыпи у нас над головами. Я вскочил и побежал. Через двадцать шагов я грохнулся грудью на сухую глину и разбил губу о приклад, во рту стало солоно. Справа Крылов уже лежал и бил по яме. Я поднялся, пробежал ещё и снова лёг. С гребня по склону, пригибаясь, бежали вниз двое, к камням на полдороге. Я понял зачем: оттуда ложбина под пролётом просматривалась насквозь.

Под пролётом было сыро и сумрачно после солнца, пахло мокрым камнем. Яма была шагах в пятнадцати, у восточного устоя. Из неё поднялся японец с винтовкой, Крылов выстрелил первым, и японец сполз обратно в яму. Второй выскочил с другой стороны и побежал вверх по склону, к камням. Наши из складки ударили по нему оба, но он добежал, рухнул за камень, а через минуту оттуда выстрелил.

Я прополз под пролётом к восточному устою. В яме лежал японец лицом в глину, винтовка под ним. Провода спускались из-под балок по камню устоя у самой ямы и уходили по дну ложбины на восток, к сопке, кое-где присыпанные землёй. Что было увязано там, наверху, под балками, я разглядывать не стал. Я не сапёр, под балками мне делать было нечего. Мне нужен был провод.

Я перекусил провода у самого устоя, прополз вдоль них несколько шагов, перекусил ещё раз и выдернул кусок из земли. Так у нас на дистанции резали медный кабель воры: никогда в одном месте, всегда с куском, чтобы связисты не скрутили концы за пять минут. Три зимы я ловил этих умельцев вместе с транспортной полицией, а теперь сам лежал под мостом с казёнными кусачками и чужим проводом в кулаке.

Крылов, не дожидаясь приказа, обполз устой и яму — смотреть, не идёт ли из-под пролёта вторая линия. Вернулся он скоро и лёг рядом, плечом к плечу.

— Линия одна, — тихо сказал он. — Других из-под пролёта нет. Перерезана здесь, кусок у вас. По ложбине дальше не ходил: с камней видно. С гребня бьют трое. У камней трое, один из ямы. Сколько за гребнем — не видел.

— Ракету, Антон.

Крылов пустил ракету прямо из-под пролёта, вбок и вверх. Она ушла над ложбиной, шипя и оставляя дымный след, и рассыпалась высоко над мостом. На сопке её тоже видели: с гребня ударили сразу трое, по мосту и по ложбине, под пролётом зазвенело по камню.

— Все из-под моста! В складку! По одному!

Под пролётом делать больше было нечего, а лежать под ним, когда по нему пойдёт поезд, — на тот случай, если там, наверху, что-нибудь всё-таки сработает, — я не хотел ни за себя, ни за других. Первым я отправил второго из крыловских, за ним молодого и сразу пошёл следом, Крылов — последним. На полдороге молодой вскрикнул впереди меня, схватился за руку и всё-таки добежал, в складку мы скатились почти вместе. Пуля прошла ему по мякоти предплечья, рукав был мокрый и тёмный до локтя.

— Цела рука, — сказал я. — Держи вот так.

Я затянул ему руку своим платком и держал, пока он не перестал дёргаться. И тут далеко на юге, за изгибом, засвистела машина — длинно, на одной ноте. Белов понял. Я лежал в мокрой траве, прижимал платок к чужой руке и слушал, как за изгибом едва слышно задышала она, тяжело, с натугой, с места. На сопке это тоже услышали. С гребня ударили залпом по пустому пролёту, будто пристреливались.

Ждали мы долго, а может, мне так показалось. Один из тех, что лежали у камней, пополз вниз по склону, к яме у моста. В бинокль я видел, что он тащит что-то тёмное, свёрнутое кольцом. Моток. Провод я им перерезал, а у них, выходит, был запасной, и до поезда они собирались успеть.

— Антон! У камней, ползёт!

— Вижу.

Крылов выстрелил и не попал, японец вжался в землю. Со второго выстрела у самой его головы брызнуло землёй, и японец