Манчжурский хват 1 [СИ] - Константин Градов

сопками только начало светлеть. Длинный, на одной ноте, такой далёкий, что сперва я решил, что мне чудится: за ночь в ушах навизжалось всякого. Потом его услышали все. Путеец у окна в жилье перекрестился. Петров поднялся с пола, где сидел возле Бориса Ивановича, и посмотрел в окно не на север, а на стрелку у северной горловины, будто проверял, на месте ли она. Осипов, ни слова не говоря, пошёл к нарам собирать носилки. Фомин высунулся было из-за мешков и сам же себя осадил:

— Головы! Рано!

От склада по дому выстрелили раз и другой и замолчали. Свисток там тоже слышали.

Крылов вернулся, когда до изгиба уже можно было различить рельсы. Он влез в окно жилья мокрый до пояса, с ободранной щекой, и отдал мне бинокль раньше, чем отдышался.

— Мост. Под пролётом свежая земля. Двое. Как засветлело — ушли наверх. Провод новый. Не по ложбине — по склону, от камней прямо к устою. Мотка на склоне нет.

— Кто на сопке?

— На камнях трое. На гребне двое. Смотрят на север, на выемку. Не на нас. Остальных не видел.

Ночь у них была целая. За такую ночь можно было поднять пустой мост, оставить машину на той стороне, а нас здесь, пешком, с ранеными, под их сопкой. Они не подняли. Пустой мост им был не нужен, им нужен был мост с машиной на нём. С камней, откуда вчера ложбину под пролётом было видно насквозь, сейчас так же насквозь было видно, когда на пролёт войдёт защитная платформа, а за ней машина. Белов шёл по согласованному, по подлиннику той самой бумаги, чей станционный экземпляр лежал под пресс-папье у мёртвого Бориса Ивановича на столе, и про новый провод на склоне не знал ничего.

С севера засвистело второй раз, ближе и дольше, и на гребне над мостом этот свисток сейчас слышали не хуже нас.

Второй свисток ещё стоял у меня в ушах, а Крылов уже сбросил на нары мокрую скатку: обратно к мосту он собирался налегке. Что пойдём, он понял раньше, чем я сказал. Совета я не собирал, держать его было не с кем и некогда. Белов с каждой минутой подходил к пролёту, под которым ночью зарыли то, о чём он не знал. Во всём доме об этом знали двое — Крылов и я. Над складом поднимался жидкий дымок: японцы варили себе завтрак, будто спешить им было некуда. Начиналось тринадцатое июля.

Остановить Белова было нечем. Ракету мы сожгли вчера под пролётом, а бегуну до выемки пришлось бы идти мимо той же сопки, на глазах у тех, кто на ней сидит. Да и встань Белов перед мостом, ехать нам всё равно было через этот мост: другого на Хайчэн никто не построил. Значит, к камням на сопке я должен был прийти раньше машины.

Там, в той жизни, мне довелось вывозить последнее с подмытой насыпи. Вода уже шла поверху, на путях стояли платформы с техникой. Я поставил всех на всё сразу: и грузить, и отсыпать промоину. Полчаса я смотрел, как люди с мешками мечутся от платформ к промоине и обратно: у промоины кричали громче. Ни погрузки, ни насыпи у меня в те полчаса не было. С тех пор на последнем вывозе у меня всегда работали две бригады с двумя старшими, а тем, кто грузит, не разрешалось смотреть, от чего они грузят.

— Антон, со мной. Бери троих своих, молодого оставь Фомину.

— Есть.

— Фомин. Дом, канава, северная горловина. Станет машина у рампы — к ней должен быть проход. Больше ничего не держать.

— Слушаюсь! — Фомин уже поворачивался к своим. — Караул — на рампу! Титов — к горловине, за угол! Головы ниже мешков!

Титов сунул в подсумок обойму, набитую длинными ловкими пальцами, подхватил винтовку и побежал по коридору, пригибаясь под окнами.

— Фёдор. Вагоны, запас, люди. Станет машина — грузиться без лишней минуты.

Петров кивнул и, прежде чем начать, спросил о деле, как спрашивал всегда:

— Обратно как пойдём, Михаил Викторович? Через мост опять шагом?

— Как Белов скажет. Машина его.

— Тогда так. — Петров посмотрел в сторону жилья. — Носилки одни. Лежачий один, да Борис Иванович. Вот это не готово.

— Вторые сделаю, ваше благородие, — сказал от нар Осипов. — Из шинели… — Покраснел он до ушей, будто просил отпуск, а свою шинель уже расстёгивал.

Петров снял с гвоздя у двери путевой ключ и подержал его на ладони.

— Слезай, батюшка. Поехали.

— Я при ком, Михаил Викторович? — Павел поднялся от стены. — При Петрове или при Фомине? Они в разных местах.

— При Фёдоре. На погрузке ты мне нужнее, чем на сопке.

Присаживаться на дорожку Крылов в этот раз не стал. По этой примете я понял, сколько у нас времени, лучше, чем по свистку. Мы вылезли в окно жилья, проползли канавой до травы и в траве поднялись.

Вчера по западной тропе мы шли почти час. Сегодня бежали. Сапоги вымокли в траве до голенищ, насыпь справа закрывала нас от сопок, складки — от всего остального. Только раз Крылов поднял руку и положил нас в траву, пока за насыпью не стих конский топот. У последней складки Крылов лёг, а я лёг рядом и достал бинокль. На камнях, на полдороге к гребню, виднелись три головы, на гребне две. Все смотрели на север, на выемку, откуда должна была выйти машина. От камней вниз по склону, прямо к восточному устою, в траве темнела нитка нового провода.

Провод им я вчера уже резал. К утру у них был новый. Ползти по голому склону на глазах у камней, чтобы перерезать его второй раз, значило подарить им ещё одну ночь, а у нас её не было. Мне нужна была рука на другом его конце.

Крылов повёл нас через насыпь у конца складки, по одному, ползком между рельсами. На той стороне мы спустились в редкие кусты и по ним пошли к подножию сопки. Шёл Крылов тем путём, каким на рассвете поднимались к камням двое из-под пролёта: где они шли, он видел сам. Скоро кусты пошли в гору. Крылов, не оборачиваясь, показал рукой: тише.

С бровки над кустами ударили сразу из нескольких стволов — оттуда, где я никого не видел и где Крылов на рассвете