Манчжурский хват 1 [СИ] - Константин Градов

Обещание было. Удара не было, и когда он будет, решал не я, а японцы у склада ждать не собирались.

— При ком мне теперь, Михаил Викторович?

— При мне.

Борис Иванович стоял в дверях аппаратной, держась здоровой рукой за косяк. Лицо у него было серое, на повязке проступило свежее пятно: днём он сам таскал журналы и, видно, разбередил руку.

— Борис Иванович, идите в жильё. К раненым. Пока ноги держат.

— В три часа проверка линии, — сказал он и ушёл к аппарату.

В три часа он отстучал вызов в мёртвую линию, записал, что Хайчэн не отвечает, и стал собирать ящик. Когда я вошёл в аппаратную, пригибаясь под щелью над столешницей, он сидел за своим столом и вязал бечёвкой стопку журналов. Стопку прижимал локтем раненой руки, а узел затягивал зубами. Ящик у его ног был уже полон: журнал движения, книга расписок, жестяная касса с висячим замком. Станционный экземпляр лежал на краю стола, под пресс-папье, там же, где вчера утром.

— Помочь?

— Не надо. — Он затянул узел и выпустил бечёвку изо рта. — Четверть часа, и можно выносить.

— Выносить будут путейцы. А вы идёте сейчас. В жильё.

Борис Иванович поднял на меня глаза поверх очков.

— Сейчас не пойду.

— Пока Данилов махал тут полотенцем, у склада собирались. Пойдут до света, и пойдут сюда: окна аппаратной у них первые.

— Первые, — согласился он. — Поэтому отсюда сначала выйдут люди. Потом ящик. Потом я.

— Борис Иванович. Рука у вас одна, вторые сутки вы не спите, а днём ещё и разбередили рану. Если японцы войдут в дом, я буду смотреть на вас, а не на дверь.

— Не смотрите на меня. Смотрите на дверь. — Он положил здоровую ладонь на ящик и помолчал, будто сверялся с чем-то, написанным внутри. — Разъезд числится за мной, поручик. Как ваши солдаты за вами. Первый поезд отправлял я. Перегон закрывал я. Разрешение Белову подписывал я, и обратная бумага, — он кивнул на пресс-папье, — тоже моя. Пока на разъезде остаётся хоть один человек, разъезд не сдан. Уйду раньше — кто его сдаст? Вы его не принимали.

— Сдавать его некому.

— Значит, сдам по описи сам себе. — Он поправил очки. — Однако опись тут ни при чём. Начальник разъезда уходит с разъезда последним. Вы вчера у вагона Вере Николаевне то же самое говорили, своими словами, я у будки стоял и слышал: последним уезжает тот, кто решал, кому ехать первым. Кто на этом разъезде решал, кому ехать первым, поручик?

Я открыл рот и закрыл. Этими самыми словами, только в другом порядке, я в той жизни отвечал мастеру на повреждённом пролёте, в последнюю ночь, когда гнал бригаду по ферме к устою по одному, окликая каждого по фамилии. Настил ушёл из-под сапог, когда на пролёте остался я один.

— Хорошо, — сказал я. — По-вашему. Люди, ящик, вы. Только за вами — я, а не кто-нибудь.

— Принимается. — Борис Иванович снова взялся за бечёвку. — При условии, что сразу за мной, а не через полчаса. Вы, поручик, любите задерживаться.

Ответить я не успел. По столешнице в окне ударило сразу несколько пуль, глухо, как кувалдой по шпале, и с площадки закричали по-японски, на много голосов. Из коридора Фомин крикнул: «К окнам! Головы не высовывать!» Под окном аппаратной, у самого крыльца, затопали сапоги.

В аппаратную вползли за ящиком двое путейцев. Борис Иванович встал, хотя я велел всем лежать, и встал у двери, спиной к косяку, как становился у стрелки, когда пропускал поезд.

— Ящик — в коридор! — Голос у него был тот же, каким он вчера выдавал Белову разрешение. — Ты первым. Ты за ним. Лампу не трогать.

Первый путеец поволок ящик за верёвку к двери. Второй, молодой, замер на коленях посреди комнаты, глядя на окно, где в щели над столешницей блеснул ствол. Я выстрелил в щель из дверного проёма, ствол дёрнулся и пропал. Борис Иванович шагнул от косяка, взял молодого здоровой рукой за ворот, рывком поднял и толкнул к двери, ко мне.

Пуля пришла в щель над столешницей и ударила его под ухо. Борис Иванович сел на пол у косяка, так и не выпустив чужого ворота, и молодой путеец упал на четвереньки рядом с ним. Очки слетели, проехали по полу и остановились у моего сапога.

Я схватил молодого за шиворот и выволок в коридор, к Павлу, потом вернулся. Борис Иванович был тяжёлый и мягкий, перевязанная рука волочилась по полу. Я тащил его за ворот, пятясь, а над столешницей опять показался ствол, и я выстрелил туда с пола, не целясь, через всю комнату. В коридоре я уложил его у стены, а руку на перевязи положил ему на грудь.

Дверь аппаратной была теперь входом в дом: если японцы перелезут через стол, они выйдут в коридор здесь. Я лёг на пороге с винтовкой, Павел лёг за мной и подавал обоймы. Слева, из комнаты отдыха, били люди Фомина, с рампы — караул, а Крылов со своими ударил с северного угла вдоль крыльца, в бок тем, кто жался под окнами. Над столешницей ещё раз мелькнула голова в фуражке, я выстрелил, и голова пропала. Под окнами закричали уже по-другому, коротко, и сапоги затопали прочь, к путям. С минуту по дому били из-за склада, потом и там стихло.

Лампа, которую он не велел трогать, так и горела на полу у стола. На столе рядом с мёртвым аппаратом, под чугунным пресс-папье, лежал станционный экземпляр разрешения на возврат машины, ровно, уголок к уголку. Я поднял с пола его очки. Одно стекло треснуло наискось. Я положил очки на стол, рядом с пресс-папье, а бумагу трогать не стал.

— Фёдор. Бориса Ивановича — в жильё.

Петров снял шапку, постоял так и позвал своих.

— Антон. К мосту, на вчерашнее место. Как засветлеет, смотри и сразу назад. — Я отдал ему бинокль Мори.

— Есть.

— Ваше благородие! — крикнул Фомин из комнаты отдыха. — У тупика опять шевелятся!

Я пошёл к окну.

Больше японцы к дому в ту ночь не пошли: у тупика пошевелились, постреляли и легли. Свисток пришёл с севера, когда над восточными