Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya
Ужинали поздно. Славик принёс из конторки бочонок, тот, свой, который Саныч неделю назад называл молодым, и налил всем по кружке, и Ларни тоже, и себе. Пиво за неделю стало темнее и горчило меньше.
– Ну. – Саныч поднял кружку.
Все подняли.
– За последнюю. Которая в подвале. – Саныч посмотрел на Рустама. – Чтоб лежала.
– Пусть лежит. – Рустам поднял кружку выше всех.
Выпили. Гера спросил Славика, можно ли теперь сказать, что пиво стало пивом, и Саныч от печки ответил, что можно, но тихо, и что через месяц можно будет громко.
Стас пил медленно и всё время смотрел на дверь в цех, хотя через дверь брезента было не видно. Потом встал, сказал, что сейчас, и ушёл. Вернулся через минуту, сел и взял кружку.
– Лежит, – сказал он, хотя никто не спрашивал.
Утром я пришёл к станку раньше всех, раньше даже Рустама.
Под тряпкой брусок лежал там же, где его оставили. За ночь в цеху выстыло, батареи с утра ещё не дошли, у ворот на полу лежал иней от сквозняка. Я снял тряпку и положил ладонь на брусок.
Он был тёплый.
В Старом Хорне, на верхнем ярусе, в доме князя, ужинали поздно.
Стол был длинный, каменный, из той же скалы, что и стены, и за ним сидело бород двадцать: родня, старшие мастера, казначей с книгой у локтя. Говорили о воде. Нижний ярус весной заливало, и уже третий день там вычерпывали.
Ильда пришла к столу последней, в фартуке, из кузни, и фартук не сняла. Села по правую руку от отца. Ела молча. В разговор о воде она не вступала, и никто её туда не звал.
На стене за спиной Гроара висели молоты рода, на крюках, по старшинству, от прадедова до её собственного. Под каждым крюком в стену было врезано Хорново клеймо, черты в круге. Последний крюк с зимы стоял пустой.
Гроар доел, вытер усы и седую бороду рукой, откинулся и долго смотрел на пустой крюк. Потом на дочь.
Ильда ела.
– Ручку сам посмотрю, – сказал Гроар.
Ильда положила ложку, взглянула на пустой крюк и доела.
Глава 21
Стас пришёл к станку, когда я ещё стоял с ладонью на бруске.
Пришёл он без куртки, в одной тельняшке, босиком в галошах, и по лицу было видно, что он лежал без сна и ждал, когда рассветёт. Посмотрел на меня, на мою ладонь, на тряпку у меня в другой руке.
– Ну?
– Тёплый.
Стас положил ладонь рядом с моей. Подержал. Убрал, сунул руку под мышку, хотя замёрзнуть она не успела.
– Как та. Как в мастерской.
– Как та.
Мы стояли и молчали, пока в воротах не застучали сапоги и не пришёл Рустам, и следом за ним Саныч с чайником, и Славик, и Гера, который спал на ходу и проснулся, только когда Саныч сказал ему, что брусок тёплый. Ларни пришёл последним, от конторки, в фартуке, и встал у горна, у своей черты.
Пробовать решили во дворе.
Предложил это Гера. Он сказал, что в цеху у нас один раз уже пробовали, и верстак с тисками до сих пор помнит. Возразить на это было нечего. Рустам вынес из цеха обрезок листа, в две ладони, толстый, в палец, и положил его на бетонный блок у стены сарая. Блок был старый, от прежнего хозяина, серый, со сколотым углом, и на нём зимой Саныч колол лёд для чая.
Стас взял брусок. Взял левой, рукавицей, как берут горячее с плиты, хотя горячим брусок не был. Подержал так. Потом снял рукавицу и взял голой рукой, той, на которой ещё розовела полоса из мастерской.
– Если начнёт греться, бросаю, – сказал он. – Сразу. В снег.
Снега во дворе не было. Гера сходил к бочке под водостоком, принёс ведро воды и поставил рядом.
Стас наклонился над обрезком. Остриём не коснулся. Закрыл глаза.
Сначала ничего не было. Потом от острия по металлу побежала черта, светлая, тонкая, и запахло горелым железом, как в мастерской. Черта шла по кругу. Шла чисто, без зубца, без прыжка, без того, чтобы задуматься на полпути, и, обойдя круг, сошлась сама с собой.
Стас открыл глаза.
Круг лежал на обрезке, замкнутый, чистый, на волос шириной. Без единой рваной точки.
Стас взялся за брусок второй рукой, обеими, и стоял так. Брусок был тёплый. Такой же, как минуту назад.
– Не греется. – Голос у него сел. – Тём. Совсем.
– Ещё.
Он нарисовал второй. Рядом, побольше. Потом третий, внутри второго, и между ними, не открывая глаз, провёл короткую черту, как в контуре светильника, от круга к кругу. Третий круг замкнулся медленнее первых двух, и Стас, открыв глаза, постоял, держась за край блока.
– Голова. Как будто три смены отстоял.
Саныч налил ему чаю.
Рустам присел над обрезком и долго смотрел на круги вскользь, против света. Потом достал из кармана штангель и поставил губки на черту. Посмотрел. Сдвинул на другую сторону круга. Посмотрел.
– Одна. Везде одна.
Ширину он мерил ещё в трёх местах и больше ничего не сказал.
Потом пробовал я.
Стас отдал мне брусок не сразу. Подержал, глядя на меня, и я видел, что он вспоминает мастерскую, потолок на честном слове и как он мне тогда не дал.
– Тут потолка нет.
– Тут блок. Тоже жалко.
Отдал.
Брусок лёг в ладонь тёплый, лёгкий, весь по руке, хотя делали его под чью-то другую, двенадцать веков назад. Я наклонился над обрезком, рядом со Стасовыми кругами,