Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya

Утром Стас нашёл обрезок под столом. Десять кругов, ни одного одинакового, и черта на жести внизу. Он долго их разглядывал, вертел обрезок, а потом посмотрел на меня.

– Десять.

– Девять с половиной.

– Я после третьего лёг. – Он положил обрезок на стол. – Силы у тебя на десятерых. А руки ни на одного.

– Это я знаю.

– Это я тоже знаю. – Стас подумал. – Только непонятно, что с этим делать. Тебя бы в розетку.

Что с этим делать, он так и не сказал. Я тоже не знал.

Второе писало Стас начал на следующее утро.

Брусок он взял из ящика, второй с краю, и положил на клин у станка, в паз Рустамова упора, по привычке, хотя лазер был ему не нужен. Светильник поставил на ребро рядом, как в конторке. Лист нижнего слоя положил сбоку.

– С краю сначала. Точку. Как с лазером.

Он взял тёплое писало, своё, первое, и приставил остриё к краю второго бруска, у толстого конца, на пустом месте, и закрыл глаза.

На коже бруска, сверху, осталась точка. Маленькая, светлая, с маковое зерно. Сверху.

Стас открыл глаза, посмотрел на неё и выругался, коротко и тихо.

– Я её сверху думал. Привык.

– А надо?

– А надо внутри. Там, где я её на свету вижу. – Он подумал. – Я ж её туда и смотрю. Значит, туда и думать.

Вторую точку он думал долго. Я видел, как у него ходят желваки. Когда он открыл глаза, на коже не было ничего. Под светом, внутри, в глубине, у самой первой, стояла вторая. Светлая. Там, где ей надо было стоять.

Первую, на коже, Рустам потом снял шкуркой. Сняла она её за минуту, хотя заготовку не брал напильник: снималась, видно, одна копоть.

Дальше Стас писал нижний слой.

Писал медленно. Лист лежал рядом, и он смотрел на лист, потом закрывал глаза, потом открывал и смотрел на брусок под светом, и только потом думал. Линия внутри появлялась кусками, по пальцу, по два, и после каждого куска Стас поворачивал брусок к светильнику и сверял. На третьем куске он остановился, положил писало на ветошь и сел на ящик.

– Всё. На сегодня.

Было едва за полдень.

– Голова? – спросил Саныч.

– Как будто я эту линию сам тянул. Руками. Из проволоки. – Стас закрыл глаза ладонью. – Пару кругов в день. Мне Ларни ещё зимой сказал, что так будет. Я не поверил.

Ларни этого не говорил, по крайней мере при мне, но спорить я не стал.

Стас ушёл в бытовку и проспал до ужина. За ужином съел две миски, молча, и пошёл спать снова, и спал до утра, ни разу не повернувшись.

Славик в тот же вечер завёл в тетради новый лист и сверху вывел: Стас. Под этим день и рядом, сколько пальцев линии за день. Три. На другой день записал пять и сказал, что если так пойдёт, то верхний слой Стас будет писать по десять, и что рука тут ни при чём, это растёт, как у штангиста. Стас спросил, откуда Славик знает про штангистов. Славик ответил, что у него в общаге сосед был штангист и тоже всё записывал.

На второй день пришли сыновья Торке.

Пришли с утра, двое, с лопатами и с мешком, оба рыжие, в отца, младший безбородый совсем, у старшего борода в кулак. Вода в лотке к тому времени стала смирнее, чем при Торке, а лоток надо было чистить: за зиму по дну намыло песку, у заслонки легла коряга, и колесо от этого шло тяжелее, чем могло. Славик отсчитал им плату вперёд, за полдня, как уговорились, и поставил их на лоток.

Работали они хорошо, тихо, по-дворфьи, и смотрели на всё. На опору с Гошей, на навес, на мостки, на трубу, на колесо. Младший два раза подходил к воротам цеха и заглядывал внутрь, и Гера оба раза стоял в воротах, вытирал руки ветошью и молчал, и младший уходил обратно к лотку.

Дверь конторки весь день была на крючке. Стас писал внутри, при светильнике на ребре, а Ларни, пока у него грелся горн, стоял у крыльца конторки без дела. Без дела Ларни не стоял никогда.

К обеду старший подошёл к Славику и что-то спросил, показывая на конторку. Переспросили через Ларни. Старший хотел знать, где у нас пишут бумаги и нельзя ли там записать, сколько они вычерпали: отец велел, чтобы было записано.

– Скажи, бумаги пишу я, – ответил Славик. – Здесь. На коленке. Запишу при нём.

И записал при нём, на колене, и показал, и старший долго смотрел на нашу запись, ничего в ней не понимая, и кивнул.

Ушли они под вечер, с лопатами, и старший нёс на плече мешок песка для отцовского хутора. Гера закрыл за ними ворота на засов, а Стас вышел из конторки, сел на крыльцо, бледный, и долго сидел молча.

– Слышал всё. – Он смотрел на ворота. – Каждый раз, как кто у двери, она встаёт. Сама. Пять пальцев сегодня. Мог семь.

Славик записал: пять.

Нижний слой он кончил на третий день. Второй слой шёл быстрее, короче, и Стас сказал, что рука привыкла. Рука тут была ни при чём, и он это знал, но говорил всё равно: рука.

На третьем слое, на узле с пятью знаками, он сидел полдня, в конторке, за крючком.

Ларни пришёл от горна в обед, без фартука, и сел рядом на ящик: конторка была его, и сюда ему было можно. Лист с пятым знаком, тот, на котором он рисовал в конторке, лежал у Стаса перед глазами. Стас смотрел на лист, потом закрывал глаза, потом смотрел на Ларни.

– Так? – спрашивал он и показывал брусок