Дворянин с понедельника. Часть 3 - Андрей Анатольевич Федин

На столе перед нами всё ещё лежал второй лист. До него я добрался значительно менее охотно. Если завтра формула не сработает, требовались условия поединка. На своей первой дуэли я получил их уже готовыми. Сомов и Илларион Петрович решили за меня время, место, расстояние и порядок стрельбы. Сейчас стол поменялся сторонами.

Сначала определили то, что почти не вызвало разногласий. Пистолеты — парные, исправные, осмотренные обоими секундантами. Противники стоят на местах. Каждый получает один выстрел. Кто стреляет первым, решает жребий. После ответного выстрела оружие больше не заряжают.

Я записывал условия одно под другим. Со стороны они выглядели почти невинно. Особенно «один выстрел каждому». Любая фраза заметно выигрывает от отсутствия уточнения, куда именно предполагается стрелять.

На расстоянии мы застряли. Корнет предложил пятнадцать шагов. Я написал цифру, посмотрел на неё и рядом поставил двадцать.

— Двадцать, — сказал я.

Корнет поднял глаза от листа. Пятнадцать он считал условиями вполне обычными и достаточными для серьёзного удовлетворения. Двадцать, по его мнению, уже могли вызвать ненужные толки: со стороны выйдет, что секунданты заранее постарались сделать поединок как можно менее опасным.

Аргумент был понятен. Офицерская среда обладала собственной арифметикой. Чем меньше расстояние между двумя заряженными пистолетами, тем меньше вопросов к храбрости их владельцев. Я оставил двадцать на бумаге.

— Первый выстрел определяет жребий?

Корнет подтвердил.

Я повернул лист к нему.

— Тогда до жребия мы не знаем, кому придётся стрелять вторым.

Он посмотрел на обе цифры.

Я объяснил свою позицию уже целиком. Если право первого выстрела достанется Сомову, пятнадцать шагов будут работать против Сабурова. Если Сабурову — против Сомова. Получалось, что секунданты заранее усиливают преимущество, которое потом случайно отдадут одному из противников. При двадцати шагах первый по-прежнему стреляет первым, но у второго остаётся больше шансов воспользоваться тем правом, которое ему формально предоставили условия.

Корнет заметил, что при таком рассуждении можно потребовать и тридцать.

— Можно. Я предлагаю двадцать.

Он поднялся и прошёл до окна. Там было тесно: пришлось обойти третий стул, потом отодвинуть его сапогом к стене. За стеклом прошли дрожки, на другой стороне улицы женщина вытряхивала половик с крыльца. Корнет постоял возле окна, вернулся и снова сел. Пятнадцать шагов оставались на его листе. Двадцать — на моём.

Он предложил семнадцать. Я предложил двадцать. Появились восемнадцать. Я спросил, каким из двух шагов он предлагает пожертвовать Сомову, если именно Павлу Дмитриевичу выпадет стрелять вторым. После этого считать продолжили уже от двадцати. На двадцати и сошлись. Я зачеркнул пятнадцать.

Следующим пунктом был врач. Тут переговоров почти не потребовалось. Корнет взял это на себя: к назначенному времени врач будет на месте. Я поставил против записи знак и перешёл дальше.

Встречу назначили на следующий день, около четырёх пополудни. До вечера оставалось достаточно света. Корнету этот час подходил по службе участников; мне подходило то, что между нынешним столом и завтрашними пистолетами оставалась ещё почти целая жизнь нормального рабочего дня.

Место выбрали за городом. Добираться должны были раздельно, без компании, которой потом пришлось бы подробно вспоминать случившееся перед начальством. Точную дорогу мы сверили сразу; корнет знал её лучше меня и объяснил ориентиры.

Когда все пункты были записаны, на столе лежали два совершенно разных документа. На одном помещалась фраза, способная закончить дело: «Николай Аркадьевич не обвинял Павла Дмитриевича во лжи и не сомневается в его честности; сказанное относилось исключительно к исполнению песни». На втором: «Вторник. Около четырёх часов. Пистолеты. Неподвижно. Двадцать шагов. По одному выстрелу. Первый — по жребию. После ответного выстрела окончить. Врач — со стороны Сомова». Оба листа касались одной и той же песни.

Я переписал себе условия, сложил бумагу и убрал во внутренний карман. Корнет собрал свои записи, надел перчатки. Мы договорились до завтрашней встречи передать каждому свою часть: ему — Сомову, мне — Сабурову. Если оба примут формулу, пистолеты останутся в футляре. Если нет, в четыре часа начнут действовать двадцать шагов.

На улице после комнаты оказалось неожиданно светло. Я прошёл до угла, поймал извозчика и вернулся к типографии. Во дворе стояла телега, в мастерской шла работа. За дверью наборной слышались голоса и обычный глухой стук; кто-то прошёл по коридору. Я повесил сюртук и поднялся в кабинет. Два листа легли на стол. На первом листе текста было меньше. Мне он нравился больше, чем второй.

* * *

К вечеру Сабуров заехал в типографию. Я начал с первого листа. Передал ему формулу, которую согласился предложить корнет: Николай Аркадьевич подтверждает, что Павла Дмитриевича во лжи не обвинял и в его честности не сомневается; сказанное относилось к исполнению песни. Само выражение, поскольку Сомов понял его иначе, Сабуров признаёт причиной справедливой обиды.

Николай Аркадьевич выслушал всё до конца и уточнил, требуется ли от него заодно признать, что Сомов пел правильно. Этого корнет не потребовал. Тогда Сабуров согласился произнести предложенное объяснение при свидетелях. От собственного мнения о втором куплете он при этом отказываться не собирался; к счастью, второй куплет в наши переговоры больше не входил.

После этого я перешёл ко второму листу. Встреча завтра около четырёх, место за городом. Пистолеты парные, противники остаются на местах, расстояние — двадцать шагов, по одному выстрелу каждому, первый определяется жребием. Врача привозит сторона Сомова. Сабуров принял условия без поправок.

Корнет до завтрашней встречи должен был передать Сомову ту же формулу. Мы с Сабуровым договорились, что он заедет за мной в районе четырёх. Если Павел Дмитриевич примет объяснение, до второго листа дело не дойдёт. В противном случае всё необходимое для дуэли уже было согласовано.

* * *

Во вторник заказ, принятый в субботу, занимал мастерскую с утра. К полудню работа продвинулась достаточно, чтобы моё присутствие перестало что-либо менять в ближайшие несколько часов. Я просмотрел то, что требовало хозяйского решения, оставил бумаги в конторе и после обеда поднялся переодеться.

Сабуров ожидаемо приехал раньше назначенного часа. Экипаж ждал у ворот. Николай Аркадьевич сидел внутри, откинувшись в угол, и занимал места значительно больше, чем требовали его плечи. Сабля мешала ему устроиться; он дважды переложил её, придержал рукой и сообщил, что военное ведомство предусмотрело оружие для защиты от неприятеля, но совершенно упустило из виду поездки в наёмных экипажах.

Я сел напротив. Кучер тронул. Первые улицы мы проехали среди телег, прохожих и лошадей. Колёса били по камню, потом мостовая кончилась, стало тише. За окном