Муртаг: Мир Эрагона - Кристофер Паолини

Она коснулась хрустальной панели на кованой крышке, и панель отъехала в сторону, словно сама по себе, выпуская в комнату удушливое облако светящегося зеленым пара.

Муртаг не знал, какую угрозу таит в себе этот пар, но знал достаточно, чтобы испугаться. У него была лишь доля секунды, чтобы набрать в грудь воздуха, а затем облако поглотило его, скрыв свет в комнате и заставив глаза слезиться.

Укол паники участил пульс. Он не предусмотрел оберегов для фильтрации воздуха. Роковое упущение. Он развернулся, чтобы бежать, и светящееся лезвие Даутхдаэрта со свистом пронеслось прямо у его уха.

Он отшатнулся и ударом Заррока отбил древко копья. Затем сделал выпад в сторону Бахель, но не рассчитал дистанцию; она была вне досягаемости и только смеялась сквозь серный туман.

Грив набросился на него сбоку, с безжалостной эффективностью размахивая своей окованной железом дубинкой. Он застиг Муртага в неудобном положении, и дубинка с силой опустилась на его правую руку. Обереги отразили удар, и дубинка отскочила, скользнув по водоворотам пара.

Одновременно с этим жестокие мысли обрушились на разум Муртага: Бахель и Грив пытались пробить его защиту и перехватить контроль над его сознанием. Их ментальные атаки были ничуть не слабее тех, с которыми ему когда-либо доводилось сталкиваться, включая атаки самого Гальбаторикса. Но Муртаг не был слабаком, и он непоколебимо держался за свою внутреннюю суть, уверенный в том, кто он и что он такое.

Бахель раз за разом колола Нирненом, быстро, как эльфийка. Даутхдаэрт мелькал в тумане, словно смертоносный язык змеи. Края лезвия были настолько острыми, что разрезали облако пара, как натянутую марлю.

Прошли считанные секунды, но легкие Муртага уже горели огнем. Ему казалось, что он вот-вот взорвется. Ему нужен был воздух, нужно было сделать вдох…

Он бросился в контратаку на разумы Бахель и Грива в отчаянной попытке подавить их голой силой своего сознания. Издалека он почувствовал, как Торн вливает свою силу в его собственную, и это понимание придало ему мужества.

А затем Муртаг отступил на шаг, и его каблук зацепился за выступающий край каменной плитки в полу.

Желудок подпрыгнул к горлу, когда он начал падать. Он извернулся, намереваясь опереться на одну руку, но…

…слишком медленно. Он рухнул на бок, и от удара воздух с силой вырвался из легких. Он невольно сделал вдох, и едкие, серные испарения заполнили нос, рот и горло.

Задыхаясь от кашля, он судорожно попятился назад, выставив Заррок над головой, чтобы отбивать удары. Бахель и Грив надвигались на него — черные силуэты в клубах густого тумана, их очертания ломались и искажались, и ему казалось, будто он снова падает, что его тело потеряло вес, и в ушах раздавался ужасающий гул, словно ветер выл над бесплодной равниной на краю времен.

Он пытался встать, пытался кричать, пытался сфокусировать волю на каком-нибудь слове или заклинании, но мир распадался на части, а его мысли разлетались, словно семена под этим чудовищным воющим ветром. И снова перед его глазами предстали черное солнце и поднимающийся дракон, и неотвратимое предчувствие погибели сокрушило все остатки надежды.

Лицо Бахель проступило из тумана, клочья пара обвивали ее угловатые черты. Ее глаза горели лихорадочным экстазом, а губы были рубиново-красными, словно намазанные кровью. И она произнесла: — Тебе не победить, Цареубийца. Я служу силе снов и Тому, чей разум порождает сны. Спи.

Муртаг боролся изо всех оставшихся сил, но тьма накрыла его с головой, и Бахель, и зала, и всё, что он знал, растворилось в небытии.

Черное солнце, черный дракон и вечность отчаяния. Он падал на дно непостижимо огромной пустоты, и на этом дне дремал разум невообразимых масштабов; его мысли текли так же медленно, как течения в скованном льдами море, и были столь же черными, холодными и враждебными. Он ощущал присутствие, от которого содрогался и съеживался до состояния собственной ничтожности, и все человеческие стремления казались не более значимыми, чем копошение в муравьиной колонии.

Он пытался отыскать Торна, но связь между ними оборвалась. Он был абсолютно один, лишен сил, средств и надежды на спасение.

Затем он закружился в пространстве, и со всех сторон на него с сокрушительной силой давила чья-то злоба. Он видел драконов, рвущих его плоть, и тела врагов, усеивающие истерзанную землю, выжженную пламенем, почерневшую от копоти. Он видел тьму под горами и чувствовал твердый холод земли, сжимающий его бока. Черви кормились его гниющими конечностями, пока запах смерти смыкал его в своих могильных объятиях.

Бездна разверзлась еще шире. Посреди отчаяния и истошно вопящих ужасов кровавый рассвет пролился на бесстыдную землю, и он увидел себя победителем: золотая корона на голове, Заррок в руке, Торн рядом, и Бахель тоже… и мир у его ног, кланяющийся ему так же, как когда-то его отцу и Гальбаториксу.

Видение. Знамение. Жуткое обещание.

Затем он очутился в своей камере под цитаделью в Урубаене. Каменные стены мокрые от сочащейся влаги, черная плесень разрослась жилистыми картами по крошащемуся раствору, пол усыпан смесью помета, мочи и крошек от недельных корок хлеба. Тюремщики били по прутьям решеток и издевались над узниками — никакого сочувствия, никакой помощи или доброты. А когда тюремщики уходили, из щелей в стенах выползали кошмары: толстобрюхие пауки, бледные и грузные, с мохнатыми лапками и длинными усиками. Они тащили свои раздутые животы по нему, кусали и кусали, и казалось, он всегда чувствовал нервное прикосновение их когтистых лапок. Звуки их копошения не давали ему уснуть по ночам, и он ни разу не мог по-настоящему заснуть.

Красное яйцо перед ним, высотой по колено и пронизанное белыми прожилками. Позади него невидимая тень ЕГО. Яйцо треснуло, и он наблюдал, затаив дыхание, как отвалился кусок скорлупы, и он увидел самого нежного, прекрасного, беспомощного детеныша: красного, орущего и голодного, голодного, голодного. Он потянулся к нему, мордочка и рука соприкоснулись, и контакт был подобен удару молнии…

Он рванулся в кандалах, крича, рыдая, чувствуя муки детеныша по ту сторону стены. ОН склонился над ним — коротко стриженая борода как черный кинжал, тонкий рот искажен в злой усмешке — и произнес: «Поклянись мне, Муртаг. Поклянись мне, или я велю содрать с него каждую чешуйку. Присягни мне на верность, как это сделал твой отец до тебя».

Он трясся,