Муртаг: Мир Эрагона - Кристофер Паолини

Губы Муртага дрогнули, но он не мог вымолвить ни слова.

— Если такова ваша воля, Говорящая.

— Хмм. — Вино плеснуло в кубке, когда ведьма сделала глоток. — Нет, пожалуй, не стоит. Ему полезно помнить, что он не без изъяна. И что он не всемогущ.

— Очень мудро, моя госпожа.

Лапы Торна задрожали, и едва слышный звук сорвался с его горла.

— А теперь повернись и посмотри на меня, сын мой.

Он подчинился.

Ведьма подалась вперед на своем троне. — Ты таков, каким заслуживаешь быть, Цареубийца. Никогда не забывай об этом. Ненависть отца оставила на тебе свою метку, и не мне снимать с тебя это бремя. Не раньше, чем ты заставишь себя принять Азлагура, меня и Драумаров как свою семью. Ибо мы и есть твоя семья, и мы любим тебя больше, чем ты думаешь. — Затем она перевела взгляд на Грива. — Проследи, чтобы его одели как подобает. В конце концов, он — наш самый досточтимый сын.

Неодобрение мелькнуло на лице Грива, но его голос остался почтительным. — Как скажете, Говорящая.

— Я так сказала.

Какое-то время Муртаг стоял совершенно обнаженный. Собственная кожа казалась ему чужой, и он не знал, кто он и что он такое. Необъяснимое чувство глубокой скорби зародилось где-то внутри.

Затем сектанты принесли одежду, чтобы облачить его. Тонкие шерстяные штаны — красно-черные, — мягкие кожаные сапоги для верховой езды до колен, и легкая нижняя рубашка, поверх которой надевался стеганый колет. И, наконец, табард из старинной чешуйчатой брони: металл отливал бархатно-серым цветом, а край каждой чешуйки был украшен вкрапленной золотой нитью, повторяющей ее форму. Пояс с золотыми клепками стянул его талию, а на голову водрузили шлем, похожий на корону, какой мог бы носить в битву давно забытый король.

— Вот так, — произнесла Бахель, откинувшись на спинку трона. — Теперь ты выглядишь как должно.

Муртаг ничего не ответил. Слова, казалось, утратили всякий смысл. Позади себя он слышал тяжелое дыхание Торна; они оба ждали приказаний ведьмы.

Взгляд Бахель был холодным, пока она изучала их — они ее вассалы, она их царственная мать. Ее голос зазвенел с непреклонной решимостью, перекрывая тихое карканье ворон наверху: — Время пришло. Мы еще не достигли конца концов, ни даже середины конца, но я провозглашаю, что этот день знаменует собой начало конца. И он обернется погибелью для всех, кто посмеет нам противостоять.

***

Многое заставляла Муртага делать Бахель. И он делал всё, что ему приказывали — вялый, безвольный, его разум был словно замотан в рулоны войлока. В те редкие моменты, когда к нему возвращалась связная мысль, он задавался вопросом: реально ли хоть что-то из происходящего.

Ночи он проводил в камере под храмом. Ургал напротив то и дело пытался заговорить с ним, но ни одно из слов существа не задерживалось в памяти Муртага. Они исходили не от Бахель, и поэтому он их не запоминал.

Дни он проводил, сидя по правую руку от Бахель во внутреннем святилище храма — пока Грив сверлил его злобным взглядом с другого конца залы, — или же скакал верхом рядом с ведьмой, когда она возила его по долине. По вечерам они пировали во дворе: неспешные застолья с жареной кабанятиной, выдержанным вином и грибами, приготовленными всевозможными способами. И Бахель постоянно говорила с ним: говорила, говорила, говорила — бесконечный поток слов, который формировал его действия и упорядочивал мир вокруг него.

Разговаривая, она иногда клала руку ему на плечо, без какой-либо страсти, а скорее так, как прикасаются к ценной вещи, и ее запах смешивался с вездесущим ароматом серы.

Торн чаще всего сопровождал их, но не всегда. Дважды Муртаг видел, как Грив забирался в седло Торна и улетал на драконе высоко в небо над Нал Горготом. А однажды они скрылись из виду за зубчатыми пиками и не возвращались несколько часов.

Когда они наконец вернулись, Торн приземлился во дворе и съежился, холодный и дрожащий. Муртаг смотрел на дракона, чувствуя себя глубоко несчастным, но не имея возможности выразить свои страдания вслух.

Из-за колонн на фасаде храма вышла Алин с кувшином воды, корзиной бергенхеда и изорванной тряпицей. Она поставила корзину перед мордой Торна, затем смочила тряпицу и принялась отмывать грязь и засохшую кровь с заживающих ран, полосами покрывавших бок Торна.

Губы Муртага дрогнули, и он до боли сжал пояс на талии.

***

По приказу Бахель сектанты начали приготовления к грандиозному празднеству, которое должно было состояться через неделю. — У меня было предвидение, — объявила она собравшейся деревне. — Время Фестиваля Черного Дыма приближается. Разошлите отряды для набегов, дабы мы могли добыть всё необходимое для должного почитания Азлагура Пожирателя.

После этого Нал Горгот превратился в растревоженный улей. Сектанты роились повсюду в непрерывной, неистовой спешке, выполняя свои обязанности. Три отряда вооруженных воинов отбыли верхом на лошадях, выкрикивая хвалу и слова преданности Бахель, высоко подняв копья. Муртаг провожал их взглядом, стоя рядом с Торном, и ему отчаянно хотелось уехать вместе с ними — вырваться из этой долины и вдохнуть свежий воздух, не отравленный серой.

В тот же день Бахель взяла его на очередную охоту на кабанов. Она дала ему в руки копье, и он держал его, ничего не чувствуя, хотя тяжесть оружия пробудила в нем какое-то смутное желание.

Ведьма сидела перед ним верхом на Торне; ее волосы были собраны в пучки и украшены перьями, руки обнажены навстречу ветру, а зубы блестели в хищном восторге. Было странно, что на Торне едет кто-то еще — странно и для Муртага, и для Торна. Но ни один из них не жаловался.

Почетный караул Бахель следовал по земле, пока Торн летел из Нал Горгота в усеянную грибами долину, где рылись и спаривались кабаны.

Охота проходила почти так же, как и в прошлый раз. По команде Бахель Муртаг встал рядом с ней, упер древко копья в подъем стопы и стал ждать, пока Торн гнал зверей в их сторону. Он ждал, и ни страх не ускорял его пульс, ни азарт, ни радость, ни какое-либо другое нормальное человеческое чувство.

Он наблюдал за происходящим так, словно смотрел издалека, словно ничто из увиденного не могло коснуться ни его, ни Торна, и потому не имело никакого значения. Даже его собственные действия казались ему принадлежащими другому человеку: безымянному незнакомцу, который носил его лицо, но не содержал в себе ничего от его сути.