Муртаг: Мир Эрагона - Кристофер Паолини

Это было всё еще не то, что хотел узнать Муртаг, но выражать свои мысли было слишком сложно, поэтому он лишь хмыкнул и сосредоточился на еде.

Покончив с едой, он откинулся назад и прислонился головой к холодному камню камеры, закрыв глаза и пытаясь укрепить тонкую, едва уловимую пуповину, связывающую его с Торном. Всё это время Увек наблюдал за ним, но Муртагу было всё равно. От ургала его отделяло достаточное количество железа, да и к тому же Увек не казался ему угрозой… хотя он был уверен, что при необходимости Увек способен на чудовищную жестокость.

Достучаться до Торна почти не удалось. Всё, что он мог различить, — это смутные эмоции, и ни одна из них не была приятной. Полноценный обмен мыслями и словами по-прежнему был невозможен. Как бы то ни было, мысли Муртага продолжали блуждать, и он ловил себя на том, что проваливается в беспамятство и возвращается обратно, словно мир раскололся на короткие отрезки сознания, краткие вспышки ясности, а всё остальное — безумие, или того хуже, небытие.

И всё же его мысли постоянно возвращались к Насуаде и к той ужасающей близости, что связывала их во время пребывания в Зале Ясновидящей. Его стыд разрастался, а вместе с ним — и уважение к ней. То, что она сопротивлялась Гальбаториксу и продержалась так долго, теперь казалось Муртагу чудом. Он не представлял, как ей это удалось. И как она смогла после этого оправиться. Он боялся, что у него не хватит на это сил.

Он уже почти уснул — или впал в состояние прострации, похожее на сон, — когда Увек спросил: — Муртаг-человек, зачем вы с Торном-драконом пришли в Нал Горгот?

— Хотели… выяснить… кто такая Бахель… сера… камень.

— Как Драумары поймали тебя? Это было, когда земля дрожала?

Объяснить всё подробно было слишком сложно. — Нет… потерял бдительность… после пира…

Он услышал, как Увек зашевелился, и ургал издал сердитый звук. — Пира! Как долго ты пробыл в Нал Горготе, Муртаг-человек?

— Два… два дня.

— Почему не убил Драумаров, когда мог?

Муртаг заставил себя открыть глаза. — …было любопытно. Важно узнать, прежде чем действовать.

Нависшие брови Увека разгладились, а затем его тяжелая голова качнулась вверх-вниз. — А. Это мудро, Муртаг-человек. Но теперь ты в ловушке, как и Увек. Лучше бы действовал раньше, избежал бы много боли, много…

Его голос растворился в небытии, глаза Муртага закатились, и он провалился за пределы камеры, вниз, вниз, вниз, сквозь бесконечную тьму, в жестокие видения обещанных снов.

Сектанты снова пришли за ним.

Дверь камеры распахнулась с лязгом, и Муртаг вздрогнул, просыпаясь в полном смятении. Казалось, была глубокая ночь, хотя в этом помещении без окон время суток определить было невозможно. День или ночь, время утратило всякую связность, и на несколько отрывочных секунд он вообще не понимал, где находится и что происходит.

Чьи-то руки рывком подняли его с пола, и двое мужчин в белых мантиях поволокли его из камеры, не обращая внимания на его вялые протесты.

Сектанты притащили его обратно в пыточную. Залитую светом углей, перепачканную кровью; въевшийся смрад ужаса цеплялся за тесаные камни с упрямой, безжалостной настойчивостью.

Бахель ждала его, снова облаченная в свой головной убор и маску с ликом дракона; ее фигура возвышалась пугающе и грозно, а на каждом плече сидело по вороне.

Муртаг отбивался, но тщетно: сектанты приковали его к грубому деревянному столу. Бахель, тихо напевая, склонилась над ним, и крики агонии Муртага эхом заметались меж равнодушных стен.

***

В боли была своя монотонность. Каждая новая рана приносила свежее страдание — острое, непреодолимое, требующее всего внимания Муртага, — и всё же у этой боли было смертоносное однообразие, сливающееся в единое расплывчатое пятно агонии. Эта повторяемость была почти так же невыносима, как и сами увечья. Весь процесс был до омерзения предсказуем. Он ненавидел то, что наперед знал направление жестоких помыслов Бахель, и ненавидел то, насколько эффективными оказывались ее отнюдь не нежные манипуляции. Опыт не служил защитой; напротив, он лишь усложнял его испытания, а непрекращающаяся путаница в мыслях только усиливала нечеловеческое напряжение каждого бесконечного мгновения.

И несмотря ни на что, ему по-прежнему удавалось уклоняться и срывать ментальные атаки Бахель. И тогда ведьма приходила в ярость, и снова обдавала его Дыханием, и время вокруг него раскалывалось на части, так что он терял ход событий. Казалось, он перескакивает из одного мгновения в другое, оторванный от непрерывного настоящего, потерпевший кораблекрушение, которого швыряет от одного изрубленного осколка времени к другому, словно обломок доски с гребня на гребень волны.

Муртаг мертвой хваткой держался за единственное, в чем был уверен: за свое собственное «я». Уж это-то он знал. Сердцевина того, кем он себя осознавал — истина его имени на древнем языке, — давала ему силы даже в пучинах отчаяния.

***

Боль больше не принадлежала только ему. Теперь он ощущал и другие муки — муки Торна, — и они многократно приумножали его собственные страдания. Он проклинал Бахель, но ведьма в ответ лишь смеялась, как было ей свойственно, и вновь требовала от него клятвы верности.

С ее стороны это было бессмысленным занятием, но Муртаг почувствовал слезы на лице — впервые он заплакал из-за истязаний Бахель, — и плакал он не о себе, а о Торне. Дракон не заслужил этой боли, он никогда не заслуживал такого обращения. Я подвел его, — подумал Муртаг, и от этого осознания сердце сжалось в комок. И снова он оказался не в силах защитить своего друга. И снова кто-то страдает из-за его ошибок.

Он жалел, что не может попросить помощи у Эрагона. Он с радостью проглотил бы свою гордость, если бы это означало, что Эрагон и Сапфира прилетят им на выручку. Кому нужна гордость, когда тебя низводят до самого низменного, животного состояния? Гордость, тщеславие, амбиции, гнев — ничего этого больше не осталось. Только инстинкт выживания. И необходимость любой ценой спасти Торна.

***

Сектанты окатывали его водой, обмывая, как и прежде. Старые придворные привычки подмывали Муртага поблагодарить их, показать, что, пусть он и в их власти, им не удалось лишить его самообладания и хороших манер. Но слова застревали в горле.

***

Торн лежал во дворе, избитый и жалкий. Никогда Муртаг не видел дракона таким забитым — словно зашуганный пес, съежившийся перед хозяином. При виде этого что-то оборвалось в груди Муртага, и он попытался заговорить.

Всё, что ему удалось выдавить сквозь потрескавшиеся