Муртаг: Мир Эрагона - Кристофер Паолини

Глубоко в своем разуме он чувствовал ответную агонию Торна, и это ощущение усугубляло его собственные муки, ибо он не мог ничем помочь тому, кто был ему дороже всех на свете.

Ведьма истязала его часами. И постоянно требовала сломаться или прогнуться.

Он неизменно отказывался.

Но во всем остальном уступал ей. Когда она приказывала согласиться — он соглашался. Когда велела повернуть голову или сказать, что дело варденов было ошибочным и ложным, — он подчинялся. Этому трюку он научился еще в Урубаене. Покладистость давала небольшую передышку, как физическую, так и душевную. Податливость в мелочах до некоторой степени умиротворяла Бахель. Но в главном он оставался непреклонен и, насколько это было возможно, изворачивался, лукавил и всячески пытался свести на нет усилия ведьмы.

Не будь он одурманен, он попытался бы захватить разум Бахель и сделать ее своей марионеткой. А так ему оставалось лишь терпеть.

К тому же ведьму интересовала не только его покорность. Она расспрашивала об Эрагоне и Сапфире, Арье и Фирнене, и в особенности о положении дел в королевстве Насуады: рассредоточении магов Дю Врангр Гата, размещении армий королевства и многих других ценных разведданных. О многом из того, о чем она спрашивала, Муртаг не имел ни малейшего понятия, хотя Бахель не всегда верила ему и жестко давила по каждому пункту.

Ее допросы, в свою очередь, кое-что прояснили и для него. Во-первых, Бахель, похоже, считала полномасштабное нападение на королевство Насуады не только желательным, но и вполне возможным. С какой армией? И во-вторых, Бахель и Драумары были осведомлены куда лучше, чем можно было ожидать, исходя из их численности или местоположения. Сколько же у них сочувствующих?

Подобные связные мысли посещали его лишь в краткие мгновения передышек между «вниманием» Бахель. Бóльшую часть времени Муртаг дрейфовал в тумане боли, не в силах сосредоточиться ни на чем, кроме желания вырваться из когтей ведьмы.

А еще… ему было страшно.

Страх не делал его трусом, но чем дольше он смотрел на искаженное лицо Бахель, чем чаще чувствовал на себе ее окровавленные когти, и чем глубже ее вторгающийся разум копался в самых сокровенных уголках его души, тем сильнее разрастался его ужас.

Муртагу приходилось совершать много тяжелых поступков в своей жизни, много постыдных, кровавых дел: к одним его принуждали, другие рождались из его собственной слабости. Но то, что происходило здесь и сейчас, было самым великим испытанием из всех. Потому что, в отличие от Гальбаторикса, здесь он не мог — не хотел — позволить себе сдаться. Он знал, какие муки ждут на том пути, и они были страшнее любой физической боли.

По крайней мере, так он себе говорил. Но из-за этого его мучениям не было видно конца, и это подтачивало надежду.

Он старался не думать, а лишь делать то, что должно, в безосновательном, возможно, тщетном ожидании, что в какой-то момент Бахель от него устанет и направит свою жестокость на кого-нибудь другого.

Лицо Насуады часто всплывало в его памяти: порой с выражением мягкого сочувствия, порой искаженное болью и страхом, и Муртаг раз за разом вспоминал, что он сотворил с ней в Зале Ясновидящей. Страдания, которые он ей причинил, были ничуть не меньше тех, что он переносил сейчас, и от этого осознания его тошнило. Какая-то часть его души принимала эту пытку как расплату за его преступления. Но какой бы сильной ни была агония, ошибки прошлого оставались молчаливым свидетельством его падений.

Бахель это заметила, ибо, пока он боролся со своими воспоминаниями, она приблизила свое лицо к его и изучала его с холодным весельем. — Что бы твоя королева подумала о тебе сейчас? — промурлыкала она. — Пожалела бы она тебя? Нет, думаю, ей была бы отвратительна твоя слабость, мой беспомощный маленький принц. Это роковая слабость, от которой тебе не оправиться, пока ты не присягнешь на верность мне и Азлагуру.

— …нет.

Ее когти вонзились в плоть, и он снова закричал.

Спустя целую вечность ведьма всё же устала от него. Она достала из-за лифа очередной хрустальный флакон, открыла его и выдохнула ему в лицо свежее облачко пара.

Муртаг задержал дыхание, но, как и в случае с Торном, облако облепило его, и когда легкие наконец не выдержали, гнилостный серный смрад забил нос и рот, комната накренилась, и всё твердое показалось иллюзорным.

Всё, кроме Бахель. Она сохранила свою плотность. Ее лицо невероятно увеличилось, когда она склонилась над ним и произнесла: — Завтра мы попробуем снова, Цареубийца. Пусть эта мысль наполнит твой разум. А пока пусть Дыхание Азлагура принесет тебе мудрость через сон, и в снах ты отыщешь свой путь.

Ее лицо отдалилось. — Окатите его водой из колодца, прежде чем вернуть в камеру. От его запаха меня воротит.

— Как прикажете, Говорящая, — ответил мужской голос откуда-то из-за пределов видимости Муртага.

Затем ведьма выплыла из комнаты, а невидимые руки сняли кандалы с запястий и лодыжек Муртага. Его поволокли по коридорам, и какое-то время Муртаг осознавал лишь то, как его ноги волочатся по каменному полу, как выворачивает плечи, и как болтается голова, отчего его мутило.

С его тела капала кровь. Меньше, чем он опасался, но и этого было достаточно.

Ледяная вода обрушилась ему на затылок. Шок немного прояснил мысли. Он охнул и огляделся; он сидел у колодца рядом с храмом, а двое сектантов окатывали его водой из ведер. Затем его потащили во двор храма.

Торн был там. Тяжелые железные цепи приковывали дракона к каменным плитам, морда была стянута толстыми кожаными ремнями, а крылья плотно прижаты к бокам мотками веревки. Похожая на деготь кровь полосами запеклась на смятых перепонках.

Сердце Муртага екнуло. Он чувствовал, что должен что-то сказать и что-то сделать, но конечности не слушались его.

Он смотрел на Торна, а Торн на него — рубиновые глаза дракона были тусклыми, покорными, затуманенными зельями, магией или и тем, и другим. В выражении его морды сквозила такая печаль, что она пронзила Муртага до глубины души даже сквозь пелену собственных страданий, и он попытался вырваться из хватки конвоиров, но сил хватило лишь на слабое трепыхание.

— А ну прекрати, — одернул его один из сектантов.

На другом конце двора, среди колонн храма, появилась Алин — в белой мантии и с бледным лицом. Она казалась потрясенной при виде его и Торна, хотя Муртаг не мог взять в толк почему. На мгновение ему