Муртаг: Мир Эрагона - Кристофер Паолини

Он заплакал. Это он помнил точно. Лошадка была такой красивой, а теперь испорчена, и другой такой у него не было.

Голос отца сорвался на гневный крик. «— если ты не заткнешь этого сопляка с его нытьем, это сделаю я!» Послышался скрежет отодвигаемого стула, вскрик ужаса матери, и что-то тяжелое ударило Муртага в спину, впечатав его плашмя в очаг.

Заррок со звоном упал рядом с ним, его лезвие было таким острым, что казалось невидимым.

Муртаг знал, что кричал, но не чувствовал боли, лишь холод и слабость, пока кровь растекалась лужей вокруг него. Лицо матери склонилось над ним, искаженное страхом, и это пугало его больше всего. Он не хотел, чтобы она волновалась, не хотел, чтобы она боялась.

Затем зал затянула пелена, и последнее, что он запомнил, — это как мать бормочет что-то на незнакомом языке, а в кости проникает леденящий холод.

Муртаг остановился у зарослей грибов и тяжело вздохнул, словно получил удар под дых. Он стиснул зубы и какое-то время смотрел на каменистый потолок, пока слезы катились из его немигающих глаз. — Вам это не достанется, — процедил он, обращаясь к неведомой силе, обитавшей в пещерах. Почему его заставили заново пережить именно этот момент? Он прилагал огромные усилия, чтобы не думать об этом, хотя узловатого шрама на спине было вполне достаточно: напоминание как о жестокости отца, так и о любви матери. Именно из-за последней он и оставил эту отметину. Свести шрам с помощью заклинания было бы проще простого, но это означало бы отвергнуть свое прошлое до такой степени, что с тем же успехом можно было бы объявить себя безымянным сиротой без роду и племени. Возможно, так и стоило поступить. Наследие Морзана не принесло ему ничего, кроме боли. Но вот с матерью… всё было сложнее. От нее он получил жизнь и любовь, и то, что его жизнь выдалась нелегкой, не умаляло ее любви.

Быстрое постукивание раздалось в темноте, обходя его по кругу. Он слышал, но ему было всё равно.

Муртаг посмотрел на Заррок. Он скривился с едва сдерживаемым отвращением, его рука дрогнула. Шрам или нет, он ненавидел этот меч, ненавидел то, что он собой представлял. Заррок. Горе. Имя, выбранное его отцом, и вполне подходящее, учитывая прошлое Морзана. Этого Муртаг для своей жизни не хотел, и всё же он забрал клинок у Эрагона, чтобы объявить его своим, словно это могло как-то его защитить.

Но вместо защиты он чувствовал, что меч определяет его суть. Заррок. Горе. Имена важны даже для самых крошечных вещей. Дав чему-то имя, можно достичь понимания. Более того, можно изменить саму природу вещи. Разве он сам не испытал этого в цитадели Урубаена, когда изменилось его истинное имя?

Его осенила идея. Яркая, многообещающая идея, которая принесла с собой неистовую решимость. Он знал Имя Имен, ключ к самому древнему языку и его тайной силе. С его помощью он мог использовать, определять или даже изменять слова этого языка.

А это означало… он мог переименовать Заррок. Если бы захотел.

Муртагу не пришлось долго раздумывать. Он хотел.

Но как переименовать? Если не Горе, то Счастье? Вряд ли подходящее имя для его меча, да и для любого другого. К тому же Муртаг никогда не стремился к счастью — он вообще не был уверен, что знает, что это такое, — и чувствовал бы себя нелепо с клинком под названием «Счастье».

Хотя времени было в обрез, он замер в темноте и позволил разуму блуждать, перебирая десятки возможных имен. В своей основе вопрос был прост: что он хотел, чтобы олицетворял Заррок? Какую ценность он хотел бы поместить в самый центр своего существа?

Со всех сторон продолжало доноситься постукивание рыскающих теневых пауков. Но они держались на расстоянии, и он не обращал на них внимания, ибо проблема, над которой он бился, поглотила его целиком и была, как он чувствовал, жизненно важна для его выживания.

В конце концов, ответ пришел изнутри, как и должно быть — из воспоминаний о том, как Морзан причинил ему боль, и из его собственного истинного имени, которое он теперь видел с новой ясностью: каким оно было и каким стало. Ведь он изменился. Боль, за которую он так усердно цеплялся, больше не имела над ним власти; у него появились новые заботы и новые ценности, и он был полон решимости следовать им.

Окрыленный вдохновением, Муртаг открыл кошель на поясе, достал компендиум и одной рукой перелистывал пергаментные страницы, пока не нашел то, что искал.

Он изучил короткую строчку рун. Уверен ли он? Да. Как никогда раньше.

Заклинание требовало энергии, которой у него и так было в обрез, но, несмотря на это, он зачерпнул силу из своего тела и, мягко, как падающее перышко, — произнес Слово и переименовал меч:

— Итрин… Свобода.

Как только он произнес это, зазубренный символ, выбитый на клинке и ножнах, замерцал и изменил форму, обретя новый смысл. И он узнал в нем глиф, которым эльфы обозначали новое имя меча.

Ненависть и гнев, кипевшие в нем, остыли, превратившись в спокойную решимость. Он кивнул. Свобода. Его отец избрал путь, сеющий горе среди людей и земель. Быть может, Муртаг сможет поступить иначе.

Кривая усмешка скользнула по его губам. У него не было иллюзий. Он знал, что связан обязательствами. Перед Торном, если не перед кем-то еще. Но это были обязательства, которые он принял сам, а не те, что навязали ему извне. Свобода — вот к чему он всегда стремился и чем всегда будет дорожить. Его клинок станет символом этого. И когда он будет сражаться, а он знал, что это понадобится совсем скоро, тогда именно он будет даровать своим врагам окончательное освобождение. И кроме того, он мог бы использовать Итрин, чтобы помогать тем, кто, как Алин, не мог помочь себе сам. Разрезать их путы и отпустить на волю, так же как они с Торном освободились от клятв Гальбаторикса.

Его мать, подумал он, гордилась бы им.

— Итрин.

Слово было непривычным для языка, но в то же время очень подходящим. Сам меч, казалось, изменился: неуловимая перемена сделала клинок ярче и чище.

Муртаг тоже почувствовал себя иначе. Он спрятал компендиум и возобновил свой путь с новым чувством легкости, словно переименование меча каким-то образом помогло отогнать давящее присутствие пещер. И когда порождения тьмы из подземных недр снова напали на него — теневые пауки с их щелкающими лезвиями и пальцекрысы, метящие