Фантастика 2026-194 - Мария Геррер

из отцовского дома без венчания и благословения, — договорил Марчук, даже не вздрогнув. — Я понимаю, ваше сиятельство. Вы не хотите признавать, что в вашу родную дочь вселилась чужая душа. Думаете перетерпеть немного, потом выдать ее замуж и забыть об этом, как о случайном кошмаре. Но вы так привыкли к послушанию! Так привыкли, что ваши домашние делают всё, что вы скажете… Вы забыли, что бывает иначе. А ещё, как человек умный и образованный, понимаете, что даже если вы не правы, от одной иномирной души мир не рухнет.

Граф стоял, уперев руки в стол, багровый от гнева, еле дыша, но молчал.

— И да, мир и впрямь не рухнет. Граничный Орден тоже стерпит. А вот выдержит ли ваша семья? Чужая душа уже ослушалась вас. Она уже осквернила чистое тело вашей дочери! Думаете, потом будет легче? Нет! Каждый день вы будете слышать о выходках якобы Любавы! Как она изменяет мужу, как открыто гуляет с любовниками, как перешивает платья, выряжаясь так, как и гулящая девка постеснялась бы. А не то ещё возьмётся сочинять дурные песенки и исполнять их прилюдно! Или плясать в коротких юбках! А что будут писать в «Ведомостях»! Дочь графа Порываева пошла в актриски! Дочь графа Порываева бросила мужа и теперь открыто живёт с конюшим!

— Хватит!

Граф ударил по столу так, что чернильница подпрыгнула, опрокинулась и залила бумаги.

— Вы поймите, нет больше вашей Любавушки! Теперь в ее теле сидит чужая душа, которой нет дела ни до вашей чести, ни до вашей семьи. Ей плевать на достоинство, манеры, приличия! Она из другого мира с другими обычаями! Я читал допросы таких иномирных душ. Некоторые из них вообще не ведают греха, точно дикари или звери. Можно ложиться с кем угодно, можно плясать на улице в одном исподнем, можно творить любые непотребства! Их не заботит душа! Они ищут веселья! Единственное, чего они боятся, — лишь скуки. Такую дочь вы хотите? Её защищаете?

Игнатий Нежданович без сил рухнул на стул, не заметив, как пачкает в чернилах домашний сюртук.

— Вы правы, — прошептал он, судорожно расстегивая ворот рубахи, чтоб вдохнуть. — Вы правы. Всё так и есть. Но как я мог… как мог поступить иначе? Это же моя Любавушка. Доченька моя. Двое до нее умерли, едва родившись. Думал, что и она уйдёт за ними. Такая маленькая, такая синенькая. А она жила. Хворала, плакала, но жила.

Он протянул руку, налил в стакан лимонной воды, залпом выпил. И заговорил уже твёрже.

— Я… согласен. Только верните тело. Всё же это моя дочь. Я похороню её на нашем кладбище.

— Можно сделать иначе. Мы сделаем всё тут, не выходя за ворота. А вы объявите, что улучшение было временным, а потом Любава скончалась от той же болезни. Граничный Орден лишь выполняет свой долг, у нас нет желания опорочить вас или вашу семью.

— Благодарю. Да, так будет лучше. Только не в доме, — граф потер лоб так, словно у него разболелась голова. — Там, сзади… Есть стрельбище. Через час я пришлю туда Лю… кхм. Как закончите, сразу уходите. Если надо что-то подписать, пришлите бумаги потом. И чтоб ноги вашей в моём доме больше не было. Это касается и вас, Карницкий.

Марчук поклонился, вытолкал Адриана за дверь и вышел сам.

— Собери вещи и снеси их вниз, чтоб потом не мельтешить у графа перед глазами. Не забудь прихватить пистоль.

Карницкий скрылся в своей комнате, побросал камзолы и сорочки как попало, позвал лакея и приказал ему отнести всё вниз. Оставил лишь свою охотничью сумку с пистолем и заплечный мешок Марчука. Постоял возле двери, в последний раз осмотрел комнату, где совсем недавно обнимал свою первую женщину, и пошёл в людские. Снова.

От обещанного часа прошло едва ли минут пятнадцать. И это ожидание было нестерпимым. Аверий же не волновался вовсе, он прощался с кухаркой, нахваливал ее стряпню и говорил, что будет скучать по ее пирогам. Та же в ответ смеялась, махала выпачканной в муке рукой, от чего в воздухе повисали белые облачка, а потом сунула несколько пирожков Марчуку «в дорогу». Аверий еще раз поблагодарил её и, мотнув головой Карницкому, вышел во двор. Там протянул ему один пирог.

Изголодавшийся Карницкий с жадностью набросился на печево, хоть и не особо любил капусту. Его любимой начинкой была печень, жаренная с морковью.

— Уговор помнишь? — вдруг сказал Марчук. — Твой черёд стрелять.

Адриан закашлялся. Пирог вдруг встал поперёк горла и ни туда ни сюда. С трудом отдышавшись и утерев слёзы, Карницкий прохрипел:

— Мой? Сейчас? Но я же…

— Ты. Твой. Сейчас. Или вылетишь из Ордена. Ни к Молотам, ни к чернильникам не пойдешь, сразу домой.

— Я клянусь, что в следующий раз обязательно… — взмолился Адриан. — Нельзя же так! Я же с ней был, говорил, обнимал. Как я могу? Кем я после того стану?

— Орденцем. Стрелой. Человеком чести. Да мне плевать, Карницкий! — внезапно разъярился обычно спокойный Марчук. — Что я, сопли тебе подтирать нанимался? Будто ты не знал, когда шёл в питомник, чем занимается Орден! Что, думал, из миров к нам только сплошь злодеи да упыри приходят? Ан нет, там каждый первый — вот такая Любава или Женя Сомов! И мы должны убивать их!

— Я знаю! — закричал и