Фантастика 2026-213 - Борисова Светлана
В отчаянии де Фокс вскочил на ноги и забарабанил в дверь, прекрасно понимая бесполезность своего занятия. Опомнившись, он выглянул в зарешеченное окошечко. Откуда-то издалека ещё доносились голоса стражников, перекрываемые натужным кашлем тюремщика, и виднелся слабый отблеск факелов, но вскоре и это исчезло, и в коридорах тюрьмы воцарилась темнота и тишина. Де Фокс крикнул и напряг слух, но никто не отозвался на его зов. Вагабундо был довольно далеко, а другие узники ничем не обнаружили своего присутствия.
С тяжёлым сердцем граф повернулся и оглядел место, в которое его забросила судьба. Насколько позволял рассмотреть слабый свет, пробивающийся сквозь зарешеченное окошко, находящееся под самым потолком, его узилище было очень высоким, но довольно узким. Но самое скверное заключалось в том, что в этом рукотворном ущелье было сыро, холодно и жутко воняло.
Исследуя камеру, де Фокс пошёл вдоль её стен. В одном из тёмных углов он споткнулся обо что-то железное и массивное. Уже догадываясь, что это, он присел, и его пальцы наткнулись на цепи с оковами, прикреплённые к стене. От этой находки у него ёкнуло сердце. «Карамба! Неужели будут пытки?» — подумал он с тоской, и по его спине пробежал озноб при воспоминании о том, в каком виде предстала Вероника де Коста — его невеста, попавшая в застенки инквизиции.
Результат обследования оказался малоутешительным. В камере не было ничего, кроме сырых стен, оков с цепями и лежака на полу, который, судя по запаху, основательно сопрел от долгого употребления. Опрометчиво опустившись на него, де Фокс передёрнулся от отвращения, когда его рука угодила во что-то скользкое и вонючее. Сообразив, что предыдущий узник не затруднял себя походами к отхожему месту, он с проклятиями вскочил на ноги. После этого он обнаружил дыру в полу, которая служила уборной. Оказалось, что именно из неё постоянно тянуло жуткой вонью и холодом. Брезгливо морщась, он попробовал вытереть испачканную руку о стену, но именно в этом месте камень оказался не только мокрым, но и склизким от какой-то дряни, сумевшей вырасти даже в таких условиях.
Постепенно напряжение ушло, и де Фокс задрожал от холода. При обыске у него отобрали куртку и жилет, напичканный потайным оружием, и он остался в одной тонкой рубашке на голое тело.
Борясь с отчаянием, граф замер посередине камеры и, не зная, куда приткнуться, растеряно огляделся по сторонам. Избалованный богатый аристократ впервые попал в такие жуткие условия. На фоне этой камеры городская каталажка, в которой они сидели с Юлианом, теперь казалась ему королевскими покоями. Там хотя бы было сухо и тепло, не говоря уж о развесёлой компании, скрашивающей невольный досуг.
Но деятельная натура не дала ему долго предаваться унынию. Плюнув на чувство гадливости, он распотрошил вонючий лежак и после долгих стараний ему удалось набрать небольшую охапку сухой соломы. Лечь было не на что, и серый утренний рассвет застал его сидящим посредине камеры.
При звуках загремевшей связки ключей и ругани тюремщиков де Фокс встрепенулся. Но, увы! В окошечко ему выдали деревянную миску и кусок черствого хлеба. Этим дело и ограничилось. Никто не вызвал его на обещанный допрос, где он первым делом собирался предъявить свои претензии к содержанию узников. Граф с отвращением посмотрел на мутную баланду неизвестного происхождения и, борясь с желанием выплеснуть её в отхожее место, выпил до дна, предварительно размочив в ней хлеб. Ближе к ночи он порадовался своей предусмотрительности. За целый день это оказалось единственной пищей.
Вскоре обнаружилось, что они с приором не единственные узники Тайного департамента. Ближе к полудню из коридора раздались нечеловеческие вопли, а следом за ними донёсся запах горелого мяса, и де Фокс отпрянул от окошечка. Некоторое время он с замиранием сердца прислушивался к бряцанью железа и тяжёлым шагам в коридоре. Но палач со своими подручными ни разу не остановился у его камеры.
Ближе к вечеру крики смолкли. Утомившийся палач отправился на заслуженный отдых, но де Фоксу довелось увидеть результаты его работы. Когда в коридоре раздался шум, он снова выглянул в окошечко на двери. Ожесточённо ругаясь со стражниками, которые не хотели им помогать, подручные палача тащили изуродованный труп мужчины. В свете факелов было трудно разглядеть, что они сделали с бедолагой, но окровавленная спина с содранной кожей и неестественно висящие конечности заставили графа согнуться в приступе рвоты. Ему приходилось убивать, но одно дело убийство в бою или на дуэли и совсем другое — извращённое издевательство над человеческой плотью.
После этого де Фокс больше не рвался на допрос. Он горячо молился, чтобы тюремщики забыли о его существовании, и они действительно по какой-то причине его не трогали. Успокоившись, он начал искать способ выбраться из застенка. Перепробовано было всё, включая угрозу, подкуп и попытку подкопа, но стражники оказались непугливыми и неподкупными, а каменные стены — нерушимыми. Тогда граф ухитрился добраться до окна под потолком, которое с самого начала влекло его к себе близостью свободы. Но решётка была прочной и не поддалась его усилиям. К тому же проём окна оказался слишком узок, чтобы в него мог пролезть взрослый мужчина. Потому его упорные старания выломать толстые железные прутья были данью отчаянию и ничего кроме израненных рук ему не принесли.
Почти месяц де Фокс ещё бодрился и старался держать себя в форме, но, не видя выхода из клетки, в конце концов, затосковал и постепенно впал в апатию. С тех пор череда однообразных дней превратилась для него в настоящую вечность. Он всё чаще забывал поесть и потихоньку начал угасать.
Печальная развязка была уже близка, но однажды в полнолуние за окном его камеры промелькнул угольно-чёрный силуэт крупной кошки. Спустя некоторое время она вернулась, и на её мордочке, приникшей к прутьям, сверкнули синие глаза.
При виде того, во что превратился граф, кошка рассержено зашипела и её силуэт начал стремительно расти. Огромная лапа с такой силой била по прутьям, что во все стороны полетели искры и осколки камней.
Грохот и треск становились всё громче, но оцепеневший узник настолько ушёл в себя, что по-прежнему ни на что не обращал внимания, зато встревоженный шумом в его камеру заглянул тюремщик. Им оказался тот самый рябой толстяк с одышкой, который сопровождал его в заключение.
— Эй, ваша светлость, ты чего тут вытворяешь? — рявкнул он.
Но сгорбившийся узник по-прежнему сидел на своём месте, а сверху раздалось вызывающее завывание загулявших котов.
— Что б вас проклятые! Нашли когда устроить