"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 - Регина Грез
А какой из Васи солдат? Он печи ловко складывать умеет и песни красиво поет. Он для мирной жизни рожден, родителям опора и сам должен русский род продлить на родной земле.
Вдруг в памяти метнулись страшные в своей правдивости картины Василия Верещагина. Я на миг лишь представила, как Вася мой лежит в поле с пробитой грудью, светлые очи распахнуты навстречу пасмурным небесам, а крестик оловянный кровью залит. "Забытый..."
У меня судорога по телу прошла, сердце до боли сжалось.
«Господи, отведи. Господи, защити!»
Слышу, позади Вася виновато бормочет:
— Простите, что потревожил, Алена Дмитриевна, не сердитесь, я еще на вас посмотрю и пойду. Только скажите напоследок приветное слово.
Если бы он меня сейчас в охапку схватил и набросился с поцелуями, я бы не спорила, не противилась. Дала бы себя, как мать младенчику грудь дает, чтобы рос здоровеньким и спокойным, а лиха беда стороной далеко обходила.
Но Вася комкал в руках картуз, топтался бестолково у порога. Тогда я сама взяла его за плечо и подвела к постели.
— Ложись, отдыхай, за день умаялся. А я рядышком посижу, волосы тебе расчешу. Ишь, спутались от тревожных думок и пустых забот. Мы это дело живо поправим.
Я достала из шкатулки гребень и начала песню. Сначала про деревню, которая «в легком платочке июльского облачка да в веснушках черемух стоит над рекой», потом про белоснежную вишню и калину у ручья. Про удалого Хасбулата с бедной саклей. И про то, что во сне однажды привиделось казаку…
— А есаул догадлив был,
Он сумел сон мой разгадать.
— Славная песня, - похвалил Вася, зевая.
— Славная-то славная, да с грустинкой.
Я перебирала мягкие Васины кудри, гладила чистый высокий лоб, загадывала на удачу и достаток в его будущей крестьянской жизни. Нисколько к невесте не ревновала, а слезы сами лились.
— Ничего, миленький, стерпится – слюбится. Лишь бы вы друг друга ценили и уважали. Лишь бы не было войны.
— Что вы, Алена Дмитриевна? - в блаженной дремоте спросил Вася. - У нас нынче повсюду мир.
— Ты спи-спи… Завтра пробежим по базару, всем вашим гостинцев накупим. В иконописную лавку к староверам зайдем, выберем подарок для строгой матушки. Пряников, возьмем, пастилы, конфет и баранок. Платков и бус заболотским ребятишкам. На свадьбах всегда бывает много детей.
— Некогда мне по базарам, обоз уходит, - робко прошептал Вася.
Не слушала его, задумалась-размечталась.
Представила себя во главе большого застолья, а рядом… кого же рядом усадить? Почему-то опять невзначай вспомнился Илья Зарубин. Самый скользкий судак в жениховом решете Акулины Гавриловны.
Будь он сейчас со мной, разве позволил бы долго вести беседы? Ах, глаза у Зарубина острые, речи быстрые, а поцелуи огнянными быть должны.
Высокого полета эта птица. Сами сорвались песенные строки с языка:
— Если он при дороге, помоги ему Боже,
если с любушкой на постелюшке… помогай ему тоже!
— Тьфу! Какая-то ерунда в голову лезет! Ты спи, Васенька, спи, мой хороший. Завтра я тебя сама за реку провожу.
Не раздеваясь, нырнула ему под бочок и тоже легким сном забылась. Уж больно вечер выдался долог и суетлив.
Глава 17. В дорогу
Услышала звонкую перекличку птах в сирени за окном, приоткрыла один глаз – солнце играло в пятнашки на занавесках. Как славно выспалась! И в кои-то веки не одна… Бросила взгляд на соседнюю подушку – пусто. Где же милый друг Вася? Неужели отправился трубы чистить или проверять кухонную печь? Заботливый мой. Не сидится, не лежится без дела.
Посмеялась, начала одеваться, мурлыча под нос песенку. Хотелось весь мир полюбить и обласкать. Выглянула в окно, там Данечка с Мушкой играет, рядом Архип стоит, опираясь на свой костыль. Заметил меня, поклонился ниже обычного и задумчиво покрутил седой ус.
За дверью в коридоре полы скрипнули. Я отскочила от окна, прямо в халатике выбежала из комнаты:
— Вася!.. Ой-ой!
Чуть не схватила в объятья растерянного Никифора Демьяныча. Он значительно крякнул, приосанился и степенно доложил:
— Добрейшего утра, Алена Дмитриевна! А гость ваш удалиться изволил ни свет ни заря.
— Куда же так? – искренне изумилась я.
Никифор Демьяныч поджал губы в презрительной гримаске. По обыкновению своему нос в потолок уставил и нехотя процедил сквозь зубы:
— Торопился поспеть к отправке обозов в родную деревню. Прощенья у вас просил и желал здоровьица на долгие лета. С лица бледнел и терял дар речи. Однако от ворот быстро убег.
— Зачем… - прошептала я, обращаясь больше сама к себе.
Еще до конца не верила в подобный поворот событий. Получается, Вася сбежал от меня после любовной ночи? Без прощального поцелуя удрал, боялся, что силой удерживать стану и ложе слезами залью? Цепями коваными к белой груди прикую?
"Эх, Вася! Могли бы вместе чайку попить с конфетами да расстаться друзьями!"
На третьяковский манер надо бы плюнуть да растереть, заказать тройку с бубенцами, - гнать так, чтобы сердце бухало и кровь стучала в висках, потом завалиться в трактир где-нибудь на Рогожинской заставе, натрескаться до отвала ливерных пирожков или блинов с припеком, тяпнуть стаканчик свежего пивка, а после в хмельном кураже стоптать башмаки в пляске и сорвать голос от песен.
Или