Призрак - Анастасия Пименова

Утром он снова задал тот же вопрос, что и вчера:

— Ты голодна?

Я поела, не споря и не шутя, потому что сил на это ещё не хватало. Только узнала, что провалялась без сознания сутки. Как он ориентируется, если не видит? Мне хотелось это узнать, но всё же сдержалась.

Теперь же стою у входа и просто слушаю. Всё внимание сосредоточено именно на звуках. На том, как дышит лес вокруг… шорох листвы под слабым ветром, редкий треск веток где-то в глубине, далёкое перекликание птиц, которые ещё не успели умолкнуть окончательно. Эти звуки привычны, почти естественны, и именно поэтому я стараюсь уловить любое отклонение от них. Например, иные крики, выстрелы или просто чужие шаги. Любой признак того, что мы здесь не одни. Я задерживаю дыхание, позволяя тишине заполнить пространство вокруг, словно она может сама выдать опасность. Но… ничего лишнего не слышно. Это немного успокаивает. Не полностью, нет, слишком многое уже научило меня не доверять тишине до конца, но достаточно, чтобы напряжение в плечах слегка ослабло, а дыхание стало ровнее.

Блейк выходит следом, но далеко не отходит. Останавливается чуть в стороне, словно ему важно просто быть здесь, а не смотреть.

Я чувствую, как тянет кожу на лице. Припухлость никуда не делась, она плотная, неприятная, и каждый раз, когда я морщусь или непроизвольно двигаю челюстью, это отзывается тупой, вязкой болью, расходящейся по виску и вниз к шее. Ощущение такое, что лицо живёт отдельной жизнью, напоминая о себе при каждом движении, при каждом неосторожном вдохе. Отлично. Просто прекрасно.

Молчать долго не получается. У меня вообще с этим плохо, особенно, когда я нахожусь практически с незнакомым человеком непонятно в каком мире.

— Ты живешь здесь один?

В голове сразу всплывают варианты… он и лес, он и ловушки, он и тишина. Романтика, если ты псих. Или если выбора особо не осталось. Конечно, я всё это не озвучиваю.

— Да.

— Как давно ты здесь живешь? С момента, как… всё началось или раньше?

Не могу пока его понять. На что-то он не отвечает, но при этом я не ощущаю грубости или чего-то подобного. Даже его односложные ответы… просто ответы, правда такие, будто он отвечает на вопросы в каком-то тесте, а не ведет диалог с человеком.

— Раньше, — отвечает он после короткой паузы. — Не с того момента, как появились… они.

Я невольно цепляюсь за этоони. Значит, в курсе. Значит, не отшельник вне времени и событий, не человек, который просто ушёл в лес и ничего не знает. Блейк понимает, что происходит с миром. Понимает и всё равно остаётся здесь. Эта мысль неприятно царапает изнутри.

Я перевожу взгляд с линии деревьев обратно на него.

— Тогда почему не город? — спрашиваю, искренне, без подколки. — Там хотя бы стены. Люди. Эвакуации… ну, попытки эвакуации. А здесь? — я обвожу рукой пространство, пещеру за спиной, склоны, лес. — Как вообще можножить в пещере?

Слова вылетают быстрее, чем мысли, и я тут же ловлю себя на том, что действительно хочу услышать ответ.

Уголок его губ едва заметно приподнимается. Не ухмылка, не насмешка, скорее тень улыбки, мимолётная, словно он сам удивлён тому, что она вообще появилась. Лицо при этом остаётся спокойным, но в этой улыбке есть что-то… человеческое. Неожиданное.

— Я не всегда жил, как ты выразилась, в пещере. У меня был дом на окраине леса, неподалеку от города, но около двух недель назад туда добрались первые безумные. Кое-что случилось, из-за чего в доме произошел пожар.

Всё предельно коротко. Без деталей и без эмоций, лишь набор фактов, не заслуживающих объяснений. В его словах нет ни сожаления, ни злости, ни попытки вызвать сочувствие, и именно эта сухость делает сказанное тяжелее, чем если бы он начал оправдываться или углубляться в подробности. Но этого достаточно, чтобы картина сложилась сама.

— Ну, да. Поэтому ты выбрал из всех вариантов — именно пещеру.

Дома, бункеры, лагеря, города с остатками военных… он выбрал пещеру. Лес. Камень. Темноту. Самое странное место для жизни… или самое логичное, если смотреть на мир под другим углом. Не моим.

— Смелый выбор, — всё-таки произношу я. — Или безумный. Тут, знаешь ли, тонкая грань.

Блейк не реагирует на тон. Ни усмешки, ни раздражения. Просто отвечает, как будто я задала вопрос о погоде.

— Они реагируют на звук, — говорит Блейк. — На крики, на выстрелы, на бег, даже на простое дыхание, если оно слишком громкое. В городе слишком много всего этого. Даже если ты прячешься, кто-то рядом обязательно будет шуметь, а шум притягивает. Лес же заглушает шаги, а ловушки делают остальное. В бункер ещё нужно добраться. И надеяться, что тебя туда пустят.

Я смотрю на него, ловлю себя на том, что снова слежу не за лицом, а за направлением головы, за тем, как он стоит, как распределяет вес, как будто пространство для него карта, которую он читает иначе, чем все остальные. Он не смотрит на лес. Он его слышит. Или чувствует. Или знает.

— То есть, — протягиваю я, — твой план на конец света это стать призраком с капканами?

Если это шутка, то смеяться Блейк не собирается.

— Мой план — выжить, Джин.

То, как он выделяет моё имя, кажется… странным и непривычным, почти режущим слух своей точностью. Не растянутое, не смягчённое, не обёрнутое в ласку или привычную интонацию, а короткое, чёткое, произнесённое так, словно это не имя человека, а обозначение, метка, за которой стоит конкретный смысл.

Почему-то мысли тут же уводят меня в прошлое, к голосу мамы, которая обращалась ко мне с похожей серьёзностью, но всё же иначе, с теплом, которое ощущалось даже в строгих словах. Райан всегда говорил моё имя мягко, почти на выдохе, как и Эби, превращая его в нечто личное и безопасное. Аксель же предпочитал своё привычное «сестра» или «Джинни», вкладывая в это насмешку, привязанность или раздражение, в зависимости от настроения. А тут… Джин звучит, как отметка. Коротко, чётко, без лишних оттенков.

У меня точно такой же план, наверное, как и у остальных людей в…