Падение - Анастасия Пименова

Глава 27

С каждой пройденной минутой становится только хуже, ведь я только и делаю, что анализирую каждое действие Ника, каждый его случайный взгляд, каждое слово.

Когда всё случилось, когда папа погиб и когда мы уже добрались до Сайфера, то Ник мыл меня. Он аккуратно проводил мокрой тканью по моему лицу, по вискам, по шее. Осторожно, медленно, так, как будто я могла рассыпаться от любого резкого движения. Смывал грязь, пыль, кровь.

Как?

Как он тогда мог быть таким спокойным?

Как мог смотреть в глаза так уверенно, так мягко, если… если правда хоть на секунду допустить, что он это сделал.

Что он лишил меня семьи, а затем держал, утешал, замазывал следы и самой правды, и моей боли.

Тогда это было предательство, которое невозможно даже представить.

Мы ведь знакомы с ним с детства. Мы всегда защищали друг друга, он был моим лучшим другом, а после стал кем-то большим, человеком, которого я любила.

Грудь сжимает так сильно, что я хватаюсь за край сиденья.

Джеймс молчит. Не потому, что не хочет говорить.

Потому что, что он может сказать?

Какие слова могли бы хотя бы на дюйм уменьшить ту дыру, что растёт во мне, разрывая изнутри каждую клетку?

Солнце уже высоко, но его так и не видно из-за облаков.

Мы едем по бескрайней дороги, хотя нет, это не дорога. Это путь туда, где умер мой отец. Туда, где, возможно, я смогу убедиться в том, что мир под ногами треснул не сегодня, а тогда. И я просто не хотела видеть этого.

Мы делаем короткие остановки. Несколько минут, просто чтобы Джеймс осмотрел что-то впереди, удостоверился, что путь чист и относительно безопасен. Но никаких людей не встречаем, только редких безумных.

Так один выходит из-за перевёрнутого грузовика, шатается и уже после несется в нашу сторону. Я даже не вздрагиваю. Мне всё равно. Абсолютно всё равно.

Внутри пустота и боль, и места для страха уже нет. Да и что безумный мне сделает? Сожрет? Боюсь ему не понравится вкус моей плоти. Хотя ведь они не едят людей. Тогда начнет отрывать от меня куски? Ну, и пусть. Я чувствую себя в разы хуже, будто это уже происходит… кто-то отрывает от меня части.

Джеймс совершает выстрел, и тело падает на белесый снег.

Мы едем дальше.

Если всё подтвердится… Если правда окажется такой… Если Ник действительно…

В таком случае не знаю, что останется от меня, что останется от того, во что я верила.

Часть меня всё ещё кричит, что это невозможно.

Часть шепчет, что я дура, что не видела очевидного.

А какая-то третья часть… самая тихая и самая страшная… молчит, ведь ей нечего сказать.

Мы уже подъезжаем к знакомому городу, когда начинает темнеть. Да, пока ещё всё видно, но пройдет каких-то полчаса, и это изменится.

Если бы я только могла объяснить словами, как внутри всё противится этому. Вернуться сюда вновь, только с совершенно другой целью. Но ни какие слова не объяснят того, что я испытываю.

Дыхание становится очень частым и прерывистым, таким, что Джеймс сбавляет скорость, не спешит пока въезжать. Он будто дает мне дополнительное время.

Снег падает также медленно, но уже большими хлопьями, поэтому дворникам тяжело справляться.

— Я могу сделать это, Шоу. Проверить всё, убедиться и…

— Нет, Джеймс, — нервно сглатываю и смотрю на него, — мне нужно самой. Я обязана.

Слова не складываются в цельные предложения, но Джеймс и так прекрасно понимает.

Мы въезжаем в город и проезжаем здания, на которые я в первый раз практически не обращала внимания. А сейчас смотрю так, словно откуда-то из тени появится сама смерть, что в очередной раз перечеркнет реальность.

Вот теперь мне страшно.

С каждой секундой сердце будто поднимается всё выше, к горлу, к самому краю, где уже сложно дышать.

Сначала едем именно к машине, к тому, что от неё осталось, а не к заправке, где останавливались и где в нас стреляла Джин, если она не соврала.

Когда мы приближаемся к тому месту… я чувствую это раньше, чем вижу.

Джеймс останавливается неподалеку, не подъезжая вплотную.

Я почти сразу хватаю коробку, так резко, что она едва не падает.

Дверь хлопает.

Холодный воздух обжигает лицо. Снег летит прямо в глаза, растворяется на ресницах, стекает на губы солоноватой водой.

Я практически бегу, потому что если пойду, то не уверена, что ноги удержат меня.

Груда металла, искорёженная, почерневшая, застывшая в той самой форме, в которой я в последний раз и видела её. За исключением того, что сейчас нет пламени. Часть каркаса уже занесло снегом, словно кто-то пытался укрыть, спрятать, смягчить. Но снег не способен стереть память.

С новым шагом груда металла становится всё больше. Реальней. Страшней.

Первое, что бросается в глаза, это обгоревшие фрагменты ткани, что когда-то были сиденьями. Они слиплись, расплавились, превратились в чёрные клочья. Следом… Замираю, не в силах не пошевелиться, не заставить себя отвести взгляд. Я не знаю, как ещё стою.

Остатки плоти.

Некоторые фрагменты почти скрыты снегом. Другие, наоборот, чуть выступают наружу, словно огонь выжег всё лишнее, оставив самое страшное.

Конечно, я помню, где и кто сидел, поэтому с точностью нахожу то, что осталось от моего отца.

Я…

Мои глаза то и дело