"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 - Регина Грез
На выставку она отправила написанный год назад портрет незнакомца, которого видела однажды в автобусе. Это был юноша, угрюмо смотревший в окно и слушавший что-то тяжелое. По крайней мере, из его наушников время от времени доносились душераздирающие крики, похожие на скриминг[26]. Он был в кожаной куртке с шипами, совершенно не вяжущейся с невероятно миловидным лицом. Женя сделала эскиз в скетчбуке, а когда приехала домой, схватила кисть и начала рисовать. Без набросков карандашом на холсте. Только вот она рисовала его в ином свете.
Чувствуя невероятное вдохновение, Женя создавала с помощью красок разных фиолетовых оттенков человека, который внешне мало походил на того грозного юношу из общественного транспорта. На картине парень сидел боком к зрителю и смотрел вверх. Его кожа была бледно-розовой, веки и губы более яркого фиолетового оттенка, а в волосах – несколько бледных пионов с яркой окантовкой. Воздушные цветы на голове превращали молодого человека в нимфу, в фею. Мама тогда раскритиковала работу и сказала, что этот парень подозрительно похож на девушку, но Жене было все равно. Потому что, впервые взглянув на него в автобусе, она поняла: в его мрачном образе не хватает света. И чем дольше она разглядывала его, тем отчетливее убеждалась: его хмурый вид и тяжелый взгляд – маска, за которой прячется довольно мягкий юноша.
«Он стесняется этого и старается выглядеть брутальнее».
И вот сейчас ее работа выглядела нелепо на фоне других. На стендах рядом с ней висели невероятно точные натюрморты, деревенские и морские пейзажи. Одна из картин – летний дождь в деревне – будто перенесла Женю за город. Даже мурашки поползли по коже. Были и портреты: красивые девушки, позирующие в своих лучших нарядах, и юноши, взирающие с холста то с нескрываемым пренебрежением, то с любовью. Другие абитуриенты использовали классические цвета – каштановые волосы, бледно-персиковые руки, алые губы, красные платья, синие пиджаки, зеленая трава, голубое небо!
А ее картина была соткана из разных оттенков фиолетового. На фоне остальных – неразборчивое пятно.
Но, несмотря на это, Женя поняла, что невероятно гордится своими мазками, которые уже по обыкновению где-то напоминали импрессионизм, а где-то ар-деко и даже андеграунд.
Это как любить своего сына-хулигана. Даже на фоне прилежных детей он будет замечательным. Потому что – твой. Появился и развивался внутри тебя, потому что – неотъемлемая часть твоего нутра. Женя всегда сравнивала искусство и детей, хотя многие творческие личности отрицательно относились к этому, говоря, что картины, книги и все остальное – это просто вещи, но никак не дети. Но Женя придерживалась других убеждений. Ее картины были созданы из ее же плоти и крови. Так почему же они не могут быть ее детьми?
«Кроме того, любой художник вкладывает частичку души в свои картины».
Подумав об этом, Женя вздрогнула, и у нее задрожали колени. Раньше она особо не задумывалась о смысле этой фразы, считая ее вполне логичной. Но тут вдруг поняла, что некоторые художники вкладывают в свои работы не просто часть души, а ее всю.
«А потом сходят с ума».
Женя вспомнила Скарабея. Могло ли быть так, что он действительно заключил свою душу в картину и замуровал ее с помощью египетского знака бессмертия?
Впервые она начала воспринимать этот символ как тюрьму; как невозможность выбраться; как оковы. И эти глаза… ведь именно глаза – зеркало души.
– Ваша работа? – за спиной прозвучал мягкий мужской голос.
Женя слегка вздрогнула от неожиданности и обернулась, а после и вовсе обомлела. Она никак не ожидала увидеть здесь этого человека.
– М-м-моя, – внезапно севшим голосом произнесла Женя, будто сомневалась в собственном авторстве. Она не сводила глаз с мужчины.
– Загадали желание у сфинксов? – спросил он снова, проигнорировав ответ на первый вопрос. – Не смущайтесь. Я видел, как загадывали.
Он подмигнул, и его глубокий шрам, который тянулся от правого виска к уголку губы, исказился. Поравнявшись с Женей, мужчина принялся рассматривать ее картину.
– Довольно необычно в сравнении с остальными. Не находите?
– Да, – буркнула Женя и из-за тревоги непроизвольно сжала пальцами мочку уха.
– Искусство переполнено необычными вещами и идеями, – с легкой усталостью в голосе произнес мужчина. – Живопись не стоит на месте. Сейчас трудно кого-то удивить. Но тут…
Он будто говорил сам с собой и не хотел, чтобы его перебивали, поэтому Женя молчала. И если несколько недель назад она не отвечала ему из-за страха, ведь тогда ей показалось, что она встретила городского сумасшедшего, то сейчас не могла открыть рот из-за дикого смущения. Женю осенило, что не в меру разговорчивый мужчина мог быть тем самым куратором, которого все так ждали. Хотя он мало походил на профессора. Сколько ему – лет тридцать пять или сорок?
– Ян Матвеевич, мы готовы.
Женя обернулась на женский голос. Это была Марина Викторовна.
– Есть свой узнаваемый, особенный, но еще не до конца сформированный стиль, – задумчиво продолжил профессор.
Ничего больше не сказав, профессор направился в конец зала, оставив опустошенную Женю наедине с ее работой.
«Ян Матвеевич?! Профессор, благодаря которому Кира поступила в Академию?! Стоп! У меня есть свой собственный стиль?!»
Женя медленно подошла к остальным художникам и аккуратно присела на стул, будто боясь, что он фарфоровый. Или она сама фарфоровая. И от любого резкого звука или комментария расколется на миллиард осколков.
В этот момент профессор откашлялся и окинул взглядом присутствующих, ни на ком особо не задерживаясь.
– Я поздравляю вас, – наконец произнес он в микрофон, затем его лицо исказилось в недовольной гримасе, отчего шрам