У страха запах корицы - Наташа Эстрани

Но в прошлый раз они показались мне серыми, а при следующей встрече – карими.

«Цветные линзы до обидного похожи на магию», – решила я, немного разочарованная прозаичностью придуманной разгадки.

Любопытство и страх в душе раз за разом мучительно сменяли друг друга, пока страх не сдался окончательно: трудно бесконечно бояться того, кто годами вынашивает дьявольский план и никак не приступит к его исполнению.

И теперь он совсем лишился статуса мимолётного видения – стоял на расстоянии пары десятков шагов и безмятежно смотрел вдаль, не обращая на нас с Аней внимания. Не было ни малейшего сомнения, что это именно он: его я видела и в театре, и в Хельсинки, и в Красноярске, и в кафе на Цветном бульваре, и во всех остальных возможных местах.

– Откуда ты его знаешь? – наконец ошарашенно пробормотала я.

Аня в ту же секунду превратилась в блондинку с розовым бантиком и принялась накручивать на палец прядь волос у лица. Мне страстно захотелось её как следует укусить.

– Он идёт на тот же фильм, и я предложила пойти втроём.

– Чего? Втроём?

– Ну, если ты очень хочешь в кино. Ты точно хочешь в кино?

– Аня, ему явно за сорок, ты с небольшой натяжкой сойдёшь ему в дочери.

– Это тебе явно за сорок! – рассердилась Аня. – Отстань от меня и иди домой.

– Вот это внезапная смена риторики. Не напомнишь, как я здесь оказалась?

– Ну прости, Камиш, ну ты же всё понимаешь, – заныла она. – Не обижаешься?

Я обижалась. Нет, даже так: я злилась. Но Аня выглядела невозможно трогательно и глупо одновременно. Мы, в конце концов, уже довольно взрослые тёти, а ей будто на днях исполнилось двенадцать и мальчик вдруг пригласил на свидание; точнее, мальчика на свидание – втроём – пригласила она.

– Да нет, – вздохнула я, не сводя глаз с человека у колонны. – Вернусь в свою берлогу и залягу там в спячку до марта, как и мечтала.

– Отличный план, пока! – обрадовалась Аня.

Тут бы мне благоразумно удалиться в сторону берлоги, но вдруг, сама себя изрядно удивив, я схватила Аню за руку и выпалила:

– Но сначала познакомишь нас?

– Зачем? – эхом моих мыслей отозвалась Аня.

– На случай, если он маньяк, – панически выкрутилась я. – Если он сразу после кино решит тебя расчленить, я смогу быть свидетелем.

Аня посмотрела на меня как на безнадёжно больную, но, видимо, где-то в глубине души сочла аргумент допустимым. Она решительно потащила меня за собой, а я стала спешно придумывать план спасения. За несколько секунд пути раз сто пожалела, что вообще открыла рот, но было уже поздно: мужчина стоял прямо передо мной и приветливо протягивал руку.

– Александр, – сообщил он, и я узнала тот приятный низкий голос, который слышала целую секунду в Красноярске.

– Камилла, – хрипло сказала я, пожимая его руку, глупо хихикнула от неожиданности и повторила уже нормальным голосом: – Камилла.

Несмотря на противный влажный уличный холод, его рука оказалась обжигающе горячей. «Александр» – какое редкое имя, а я-то рассчитывала услышать как минимум «Воланд».

– Очень приятно. – Он вежливо кивнул. Аня нетерпеливо ткнула меня локтем в бок.

– Камилла не сможет пойти с нами. Ей надо срочно заняться тётиной квартирой.

– А что случилось с тётиной квартирой? – поинтересовался Александр, игнорируя Анин нездоровый энтузиазм. Он говорил с лёгким, почти неуловимым акцентом, словно его родным языком был не русский, но какой – непонятно. И вряд ли немецкий.

– Тётя уехала куда-то. Кажется, то ли во Владивосток, то ли в Волгоград. И хочет, чтобы я как можно скорее сдала её квартиру кому-нибудь приличному.

– Кино начинается через пять минут, – вставила Аня.

– Уже ухожу, – смиренно сообщила я. – Квартира не сдастся сама.

– До свидания, Камилла. Приятно было наконец познакомиться. – Он снова протянул руку, и я снова на автомате её пожала. Я более чем отчётливо услышала его «наконец», и это, наверное, отразилось на моём лице, но Александр смотрел всё так же спокойно, с вежливой доброжелательностью.

Помахав им, будто такие знакомства случаются со мной минимум трижды в неделю, я развернулась и быстро пошла к дому, на ходу придумывая причины, почему не стоит обращать на происходящее ни грамма внимания.

А что руки дрожат – так это просто от холода.

На следующий вечер я обнаружила себя с температурой тридцать девять и семь, почти при смерти – закономерный итог этих безобразно неудачных дней. Я могла только спать, с каждым часом закапываясь глубже под одеяло. Ненадолго возвращая способность мыслить, я думала, что это какой-то страшный безжалостный грипп. А больше не думала ничего: засыпала, потом вскакивала, путаясь в простынях, долго пыталась отдышаться, засыпала опять, просыпалась – и так раз за разом, пока всё не слиплось в один бесконечный удушливый сон.

* * *

– Я Соня, помнишь меня?

Ноги вязнут в мягкой земле, не слушаются, словно ватные, чужие, никчёмные ноги. Дом где-то рядом, я помню, только не помню дорогу, направо или налево, какая улица?

Но если я не смогу идти, нет разницы, где мой дом.

– Зачем ты бежишь? – шепчет женщина в белом халате. – Пара уколов – и будешь как новенькая.

– В живот, – добавляет кто-то довольно. – Сорок уколов в живот.

Мне нужно бежать. Ноги, пожалуйста. Где мои ноги?

Я цепляюсь за ограду, но руки тоже слабые, отвратительные, от них никакого толку. Пихаю себя вперёд, чтобы перейти эту незнакомую улицу, чтобы добраться до дома, чтобы никто не кричал мне в ухо:

– Характеризуется значительными нарушениями восприятия реальности и изменениями поведения!

– Я читала, – шепчу в ответ, съёживаясь; сердце колотится в животе.

Мне нужно домой. Только не могу вспомнить дорогу.

– Камилла, подожди.

Ноги скользят по мокрым доскам, я отчаянно держу равновесие, но всё равно падаю; и снова с трудом встаю. Шаги совсем рядом, я чувствую дыхание в затылок, я чувствую, как меня хватают за одежду, как руки больно скручивают за спиной, как голос бормочет:

– Знаете, звоночки были ещё в детстве.

Не хочу я всё это слушать. Я просто хочу домой.

– Подожди, послушай меня.

Вырываюсь, бегу как могу к дому, только это не тот дом, не тот подъезд, не та стена, не тот тополь под окнами.

Я маленькая, а мир огромный. Он растягивается, как резина, улицы превращаются в тоннели, здания поднимаются выше, пока не закрывают небо. Я бегу, но пространства вокруг становится только больше. В нём теряется голос, шаги, направление.

Бегу и бегу вперёд, через лес, листья хлещут по щекам, я бегу и бегу, острые ветви царапают голые плечи, камни вонзаются в