Хозяин Волшебной Лавки. Том 10 - Юрий Розин

— Завтра после полудня. За тобой заехать?

— Не надо. Скажи, где это, доберусь сам.

Он назвал мне адрес на окраине и объяснил, как найти, встал, попращался и ушел. Чай он так и не допил. Его эта ситуация явно очень достала.

* * *

Эллинг стоял на другом краю города, за последними домами тамошней слободы, там, где кончалась мостовая и начиналось поле, и я увидел его крышу раньше, чем извозчик свернул с дороги.

Крыша была длиннее всего, что я видел в этом городе, кроме вокзала, и выше вокзала раза в два. У ворот стоял караул в белом, Марк уже ждал внутри ограды, а с ним пожилой человек в казенном сюртуке, с кольцом ключей на поясе, видимо какой-то управляющий или смотритель.

— Он там, — сказал он вместо приветствия и повел меня к двери, прорезанной в огромных воротах.

Внутри было прохладно и пахло пенькой, лаком и чем-то кислым, как в большой кузнице, когда остывает горн. Когда глаза привыкли, я поднял голову и совершенно искренне ахнул.

Он висел под крышей, не касаясь ее, и занимал собой все. Я знал, что таких судов на весь мир было несколько, и все они принадлежали коронам, такое не строили на продажу.

Но слышать про это было одно, а стоять под ним было другое. Оболочка уходила в полумрак под стропилами, серая, тугая, но она не висела неподвижно: по ней от сквозняка из приоткрытых ворот шли медленные волны, от носа к корме.

Под оболочкой, на тросах, висела гондола, длинная, в два этажа, с окнами, с мостиками вдоль бортов, с лестницей, спущенной до земляного пола. На мостиках кто-то работал, и звук уходил вверх и там терялся.

Я представил, что было бы, появись тут Илья, и широко улыбнулся.

Смотритель шел за нами и за весь осмотр не сказал ни слова, только открывал, что я просил открыть, и закрывал за нами.

Я начал с гондолы. Накопители стояли вдоль обоих бортов в кованых гнездах, крупные, казенной работы, добротные. Я снимал крышку за крышкой, смотрел контуры через монокль мастерской на выезде, пускал по ним ману.

Все было в порядке. Тросы, те, что уцелели, и тот, которым заменили лопнувший, шли от гондолы к оболочке через латунные узлы с контурами натяжения, и тут узлы были в порядке тоже. Рули, передачи, главный распределитель в носу, от которого питалось все судно, все это было сделано тщательно, кем-то, кто знал свое дело, и ничего из этого не могло отказать само.

Пока я обходил второй борт, рабочие на мостиках ушли, и стало слышно голубей под крышей.

И вот у кормы, когда я стоял уже без монокля и просто держал руку на обшивке, решив вместо того, чтобы сосредочиться на частном, изучить общее, раскинул восприятие маны на максимальный радиус, я это почувствовал.

Не совсем ману. Это было другое, чужое, как если бы в знакомой комнате пахло чужим человеком. Оно не шло ни от накопителя, ни от узла, ни от какой-то вещи, на которую можно показать пальцем. Оно было где-то здесь, но прочесть его я не мог. Если бы не Грань, вряд ли бы в принципе уловил.

Марк за моей спиной молчал: он видел, что я остановился, и не хотел мешать.

«Ты это видишь. Лад?»

[Нет. Я чувствую, что тебе что-то не нравится. Больше ничего, Петя. Это не мое. И, кажется, не твое.]

Она была права, и я знал, чье это ремесло.

«Позови Асю. Пусть едет сюда как можно скорее. Марку скажу сам.»

[Зову.]

Я убрал руку с обшивки и повернулся к Марку.

— Я не нашел, — сказал я. — Контуры целы, все до одного. Но тут что-то есть, и это не артефакт. Есть ощущение, что это колдовство. Я послал за Асей.

— Послал? — Марк оглянулся на ворота, за которые никто не выходил.

— У меня свои способы. Она будет через час.

Марк посмотрел на смотрителя, тот стоял в пяти шагах и недовольно хмурился.

— Колдунью на судно короны? — спросил он негромко. — Под чье слово?

— Под мое, — отрезал Марк.

[Она уже вышла. Сказала, раньше чем через час не успеет.]

Ася пришла, срезав от дороги через поле. Караул ее пропустил, Марк об этом распорядился. Смотритель поглядел на Асю, как на грозу в окне, и остался стоять, где стоял.

На дирижабль она взглянула мельком, явно сделав вид, что ее не впечатлило. Посмотрела на меня, потом на обшивку у кормы, возле которой я стоял, и подошла.

— Где?

— Где-то здесь. Кормовая часть. Дальше не знаю.

Она положила ладонь рядом с моей. Постояла пару минут.

— Порча, — сказала она.

Одно слово, и я уже знал, что не ошибся, позвав ее.

Ася уже шла вдоль борта, не отрывая ладони от обшивки, медленно. Марк двинулся за ней, я поднял руку, и он остановился. Она прошла шагов десять к корме, вернулась на три, присела на корточки у самого низа гондолы, там, где обшивка уходила под днище, и провела пальцем по шву между двумя досками.

— Тут. Заделано.

На вид это был шов как шов. Смотритель подошел по знаку Марка, посмотрел, куда она показывала, и покачал головой.

— Вскрывать можно? — спросил Марк. — Ничего не… рванет?

— Можно, — хмыкнула Ася. — Только аккуратно. Если сломать проклятый предмет, снять проклятье может стать сложнее.

Смотритель принес из каморки у ворот стамеску и фонарь и снял доску сам, не торопясь, с той бережностью, с какой люди разбирают то, что сами собирали. Под доской, в пазу между обшивкой и ребром, действительно нашлась вещь, завернутая в тряпицу.

Тряпица была пропитана лаком, тем же, что и доски, и в моем восприятии выглядела ровно таким же куском дерева. Даже удивительно.

«Это вот так ты себя чувствуешь, когда я разговариваю с теми, кого ты не видишь?»

[Вроде того.]

Ася взяла ее голыми руками, развернула и положила на ладонь.

Шило. Старое, с деревянной ручкой, отполированной ладонью до блеска, с латунным кольцом на конце, в которое продевают шнурок, чтобы носить на поясе. Рабочий инструмент, каких на любой верфи сотни. Правда, это все-таки было немного особенным: его не выточили на массовом станке, ручку явно вырезали сами, под свою руку.

Маны в нем не было ни капли, хотя то чувство чуждости стало сильнее, когда Ася развернула тряпицу.

— Что это? — спросил Марк.

— Шило, — сказала Ася. — Чье-то.

— Я вижу, что шило. Что на нем?

Она сжала его в кулаке, подержала, разжала.