"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

— Обстоятельства изложены в рапорте, — сказал Аполлинарий Львович. — Чиновник полагал необходимым иметь предмет при себе ввиду связи его с иными производствами.

— Странное усердие, — сказал старший.

— В отделении, — сказал Бекетов, — за минувший год не возвращено прокурорским надзором ни одного обвинительного акта по делам этого стола. Я нахожу, что странное усердие даёт странные результаты, и полагаю уместным занести и это.

Молодой член комиссии, всё это время молчавший, вдруг спросил:

— А что это за предмет, собственно? Медная застёжка — какая ей цена?

— По оценке, приложенной к делу, — сказал Бекетов, — сорок пять копеек.

В комнате стало тихо на секунду, и Морозов, стоя у окна, увидел, как оба члена комиссии переглянулись.

Сорок пять копеек.

Чиновник, за год раскрывший шесть убийств, рисковал службой и свободой из-за предмета ценою в сорок пять копеек, и объяснить это в акте было нельзя ничем — ни корыстью, ни глупостью.

— Занесите оценку, — сказал старший, и голос у него сделался другой. — Занесите непременно.

Акт составили одиннадцатого числа.

Формула вышла та, о которой Морозов и просил: «допущено ненадлежащее хранение вещественного доказательства; утраты не последовало; нарушение устранено чиновником до начала ревизии, добровольно, с рапортом». Взыскание — на усмотрение начальства.

Вельяминов, прочитав акт, вызвал Морозова и сказал:

— Замечание с занесением. Подпишите.

Морозов подписал.

— Это, — сказал начальник отделения, — самое дешёвое, чем в моей практике кончалось дело о вещественном доказательстве, изъятом чиновником. И кончилось так не оттого, что я вас люблю, а оттого, что Аполлинарий Львович написал акт, как адвокат. Вы это цените?

— Ценю, — сказал Морозов.

— То-то. — Вельяминов снял очки. — А теперь скверное. Пока комиссия сидела, из департамента пришла вторая бумага. О ней я вам сказать обязан.

Он придвинул лист.

Департамент полиции извещал, что в связи с обстоятельствами, изложенными в акте ревизии, а равно и «по имеющимся в департаменте сведениям об обстоятельствах службы означенного чиновника», предполагается произвести проверку сведений о личности чиновника для поручений Морозова А. П. — с истребованием подлинных документов из губернии, послужного списка, метрической выписи и сведений о его происхождении.

Морозов прочёл это дважды.

Метрическая выпись.

Год он ходил по этому городу, подписываясь чужим именем, и знал, что единственная стена между ним и пропастью — та, что никому в голову не приходило проверить бумаги провинциального чиновника.

Теперь пришло.

— Когда? — спросил он.

— Запрос уйдёт в губернию на будущей неделе, — сказал Вельяминов. — Ответ придёт через месяц-полтора. Вы к тому времени будете в Москве. — Он посмотрел прямо. — Александр Петрович, я не спрашиваю, что там найдут. Я двадцать два года служу и научился не задавать вопросов, ответов на которые не выдержу. Но я вам скажу как человек, который вас проводит: что бы там ни было, у вас есть месяц.

Ответ пришёл двенадцатого января, и пришёл не письмом.

Утром двенадцатого, в отделении, Морозову доложили, что его спрашивают внизу. Он спустился и увидел у дежурного барьера человека, которого не видел с июля.

Иван Иванович стоял в тёмном пальто, со шляпой в руке, посреди сыскного отделения Санкт-Петербурга, между дежурным чиновником и двумя городовыми, и вид у него был как у посетителя, пришедшего справиться о пропавшем зонтике.

Морозов остановился на четвёртой ступеньке.

— Доброе утро, Александр Петрович, — сказал Иван Иванович. — Я к вам с заявлением.

За барьером дежурный чиновник поднял голову.

— Ваше высокоблагородие, господин желает подать заявление о преступлении. Я говорю: извольте в часть, а они говорят — только к вам.

Морозов спустился, взял со стойки перо и лист, положил перед ним и сказал ровно:

— Прошу за мной.

Они прошли в ту самую пустую комнату с окном на казённый двор.

Морозов сел, положил перед собой бумагу, обмакнул перо и посмотрел на человека, которого искал год.

Тот сел напротив.

Правая рука была в перчатке. Перстня на ней не было.

— Вы понимаете, — сказал Морозов, — что я вас сейчас задержу.

— Понимаю, — сказал Иван Иванович. — Я на это и рассчитываю.

— На что именно?

— На то, что вы попробуете, — сказал он. — И на то, что через сорок восемь часов вы будете обязаны меня отпустить, потому что предъявить мне вам нечего. Дементьев показывает на человека, которого называет хозяином и которого не может ни назвать, ни описать. Студент Плужин видел лицо человека в перчатках и не узнает его; я это проверил. Гладков меня в глаза не видел. Верейская мертва. Свидетелей у вас нет, вещественных доказательств у вас нет, и единственная бумага, где я упомянут, — это ваш собственный доклад в департамент, писанный с ваших слов.

Он говорил это спокойно, как читают опись.

— Оттого я и пришёл сам, — сказал он. — Чтобы вы не тратили на меня последнюю неделю.

Морозов положил перо.

— Зачем вы пришли?

— По вашему письму, — сказал Иван Иванович. — Вы написали мне: он кого-нибудь убьёт, и это будет наша общая вина. Это верно. Я пришёл сказать вам, где он будет нынче в шесть часов вечера.

В комнате стало очень тихо.

— Вы его нашли.

— Я его не терял, — сказал Иван Иванович. — Александр Петрович, я год назад его отставил, но я не идиот: человек, знающий обо мне то, что знает он, не остаётся без присмотра. За ним смотрят с февраля. Я знаю, где он живёт, чем платит и с кем говорит.

— И вы это знали, когда он лез ко мне в квартиру.

— Знал.

— И не помешали.

— Не помешал, — сказал Иван Иванович. — Первый раз я решил, что он делает это по глупости и остановится. Второй раз — что он делает это для меня, чтобы выслужиться, и что я его после отучу. А третий раз... — Он помолчал. — Третьего раза я не предвидел. Я не думал, что он положит вам на подушку шнур.

— Отчего это вас переменило?

— Оттого, что человек, кладущий шнур на подушку, уже решил, — сказал Иван Иванович. — Он не пугает. Он себя приучает.

Морозов смотрел на него.

— Я вас спрошу один раз, — сказал он. — Вы понимаете, что за