"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

А потом он встал, вышел на площадку, спустился к дворнику Игнату и разбудил его.

— Игнат. Кто нынче в дом входил после десяти?

Дворник, чесавшийся спросонья, показал: ворота запер в одиннадцать, как положено; после одиннадцати никто не входил, окромя жильцов.

— А до одиннадцати?

— До одиннадцати — кто ж их считает.

— Игнат, — сказал Морозов. — Ты когда двор мёл в последний раз?

— Да с вечера.

— Пойдём.

Они вышли во двор с фонарём, и Морозов минут двадцать ходил по свежему снегу, светя себе под ноги.

Двор был затоптан. Но у чёрной лестницы, там, где снег лежал у стены нетронутым, шли следы — от калитки к двери и обратно, и обратные были глубже.

Обратно человек нёс тяжесть? Нет. Обратно человек шёл медленнее и продавливал глубже, потому что не спешил.

Он вошёл в дом до одиннадцати, поднялся по чёрной, вошёл к Морозову, обыскал, оставил пуговицу и подвязку — и вышел спокойным шагом, зная, что хозяина нет, потому что хозяин в это время стоял у забора на Обводном.

Он вернулся в комнату, зажёг вторую лампу и ещё раз, медленно, прошёл её по кругу.

Искали основательно: дверца печки открыта, зола разворошена кочергой, тюфяк на кровати сдвинут, половица у окна, слегка отстававшая, поддета и положена обратно неровно. Человек знал, где в петербургской комнате прячут: печь, тюфяк, половица, косяк.

Значит, он не просто искал застёжку. Он искал её так, как ищут вещь, о которой знают, что хозяин её прячет.

Стало быть, ему сказали: она у него. И, стало быть, третьего числа, когда Морозов сдал её в отделение при двух свидетелях, тот, кто сказал, ещё об этом не знал.

Морозов сел за стол и написал.

Он писал два часа, до четырёх утра, и написал три бумаги.

Первая — рапорт на имя начальника отделения о повторном проникновении в его квартиру, с описанием обстановки, с приложением пуговицы и шёлковой подвязки в качестве вещественных доказательств.

Вторая — записка Свешникову, с просьбой немедленно, не дожидаясь утра, усилить караул при арестованном Пахоме и при арестованном Дементьеве и не допускать к ним никого, включая лиц с бумагами от начальства.

Третья предназначалась не для дела.

Она была короткая, в шесть строк, и адресована человеку, адреса которого не существовало.

«Иванъ Ивановичъ.

Вашъ бывшій человѣкъ ходитъ по моей квартирѣ и оставляетъ на подушкѣ шнуръ отъ портьеры. Онъ подражаетъ Вамъ, какъ умѣетъ, и полагаетъ, что этимъ выслужится.

Я его возьму. Но прежде, чѣмъ я его возьму, онъ, по всей вѣроятности, кого-нибудь убьётъ, и это будетъ уже не Ваша вина и не моя, а наша общая.

Ежели Вамъ угодно, чтобы этого не случилось, — Вы знаете, гдѣ меня найти. Вы знали это весь годъ».

Он перечитал, сложил и утром отдал её единственному человеку, который мог знать, куда такое относят.

Он отдал её Стеше.

— Отнесут? — спросил он.

Стеша прочла — он не запечатывал — и посмотрела на него.

— Отнесут, — сказала она. — Только знаешь что, Александр Петрович? Ты пятый месяц с ним не видался, а пишешь ему, как старому знакомому.

— Он мне не знакомый.

— Он тебе, — сказала Стеша, — единственный человек в этом городе, с которым ты про своё говорить можешь. Оттого и пишешь.

Морозов не ответил, потому что возразить было нечем.

Дроботов, узнав про ночного гостя, повёл себя проще всех.

Он молча ушёл и через два часа вернулся с двумя городовыми и с распоряжением, выписанным задним числом на своё имя: «для охраны дома, в коем проживают чины сыскного отделения, в связи с участившимися кражами».

— Кузьма Игнатьевич, это подлог, — сказал Морозов, прочитав.

— Это, ваше высокоблагородие, распоряжение, — невозмутимо сказал Дроботов. — Кражи в нашем квартале и вправду участились, я справлялся: две за декабрь. А что вы там же проживаете — так это, извольте видеть, совпадение.

— Вас за это могут наказать.

— Мне до пенсии четырнадцать месяцев, — сказал надзиратель. — Пущай наказывают. А ежели вас в вашей же квартире удавят на девятый год моей при вас службы, я, Александр Петрович, с этим до могилы не разберусь.

Морозов посмотрел на него и не стал спорить.

Седьмого января, в девять часов утра, в сыскное отделение вошла ревизионная комиссия.

Работала она четыре дня.

Морозова от должности не отстранили — Вельяминов настоял, и настоял тем единственным доводом, который в таких случаях действует: чиновник перемещён приказом и через две недели убывает, отстранять его на две недели значит признать, что дело серьёзно, а дело покамест никакое.

Шкаф вскрывали при нём.

Бекетов вёл сличение сам: брал предмет, читал бирку, находил строку в описи, читал вслух, ставил отметку. Двое членов комиссии от департамента — молодой и старый, оба усталые — сидели рядом и подписывали.

За тринадцатый год через стол Морозова прошло семь дел и восемьдесят четыре предмета.

Восемьдесят три сошлись.

На восемьдесят четвёртом Аполлинарий Львович остановился и прочёл вслух, ровным своим канцелярским голосом:

— Дело об умышленном лишении жизни Гурьяновых. Предмет: застёжка медная, литая, длиною три вершка, с изображением звериной морды. По описи значится. В наличии имеется. — Он выдержал паузу. — При сём отмечается: предмет внесён в шкаф вещественных доказательств третьего января сего года, о чём чиновником Морозовым подан рапорт, в коем изложено, что до указанного числа предмет хранился у него на квартире.

Старший член комиссии поднял голову.

— То есть предмет отсутствовал?

— Предмет хранился ненадлежаще, — сказал Бекетов.

— Это разные вещи, милостивый государь.

— Это разные вещи, — согласился Аполлинарий Львович. — Оттого я и прошу занести мою формулировку, а не вашу. В описи предмет значится с апреля. Утрачен он не был. Обнаружен он не комиссией, а самим чиновником, который донёс о нарушении за четыре дня до ревизии, добровольно и с указанием обстоятельств.

— Обстоятельства какие?

Бекетов посмотрел на Морозова.

Морозов стоял у окна и молчал: они условились накануне вечером, в две минуты разговора, что говорить будет Бекетов, потому что всякое слово самого Морозова превратится в объяснение,