"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

Морозов посмотрел на него.

Он мог соврать — и, вероятно, должен был.

— Не знаю, — сказал он. — Я тебе честно скажу, Ефим Никитич: не знаю. Я видел четыре дома, где такая вещь лежала близко к человеку, и во всех четырёх кончилось дурно. Может, это совпадение. Может, нет.

Рябов подумал.

— А ты сам-то как думаешь?

— Думаю, что нет.

— Ну и я так думаю, — сказал больной спокойно. — Я, барин, второй год лежу и много чего передумал. Я её из дому вынести не мог, руки холодели. А ведь всякую другую вещь вынес бы.

Он помолчал.

— Ты только жене не говори, что я так думаю. Она пугливая.

Морозов уехал из Успенского двадцать шестого мая, оставив уряднику письменное распоряжение — незаконное от первого до последнего слова, — присматривать за двором Рябовых и немедля сообщить ему в Тюмень, если появится покупатель.

Обратно в Тюмень он ехал двое суток и всю дорогу писал.

Он писал не отчёт — отчёт он составит после, — а свою тетрадь, ту самую, что возил из Петербурга.

Записал одиннадцать дворов с датами. Записал два случая, где вещь была, а совпадения не вышло: старуха слегла раньше находки, у паралитика бляшка не светилась вовсе. Записал третий — где сошлось всё.

И внизу, отдельно, вывел то, что за девять дней стало для него самым важным.

«Изъ трёхъ находокъ свѣтится одна.

Стало быть, дѣло не въ старинѣ и не въ курганахъ вообще. Стало быть, тѣхъ вещей мало, а прочей мѣди много, и мужикъ, копающій погребъ, находитъ мѣдь. Отсюда: собиратель ищетъ не всякую находку, а опредѣлённую, и умѣетъ ихъ различать.

Какъ?»

Последнее слово он подчеркнул дважды.

За полтора года он видел этот свет пятеро глаз: он сам, Верейская, Лунёв, старик Нартов по дневнику и Свищов. Иван Иванович в их число не входил: он собирал вещи одиннадцать лет и ни разу не показал, что видит.

Значит, он их как-то отличает иначе.

В Тюмени, разбирая записи, он сделал ещё одну вещь — из тех, что в отчёт не идут.

Он выписал на отдельный лист всё, что знал о поведении света, и попробовал вывести правила — так, как выводил бы их в своём веке, если бы имел прибор.

Вышло шесть строк.

Свет виден только в темноте, и чем он слабее, тем гуще нужна темнота.

Свет держится на месте, где вещь лежала, и держится месяцами, а не годами.

Свежий след ярче старого; старый выцветает и исчезает.

Свет проходит сквозь дерево, картон и ткань — сквозь стенку сундука, сквозь папку, сквозь тряпицу.

Свет не зависит от материала: он одинаков на меди, на камне и на золотой оправе медальона.

И шестое, добавленное после Успенского: свет не гаснет и не слабеет от того, что человек рядом болеет или умирает.

Морозов перечитал шесть строк и приписал внизу: «Ни одно изъ сихъ наблюденій не объясняетъ, отчего люди умираютъ».

А через одиннадцать дней он получил от Бурмакина письмо.

Ефим Рябов встал.

Не выздоровел — встал: на седьмой день после того, как сундук вынесли, сел, а на девятый вышел на двор и дошёл до ворот, держась за плетень.

Фельдшер, приезжавший смотреть, сказал, что это бывает и что организм, вероятно, поборол.

Морозов прочёл письмо дважды и убрал в тетрадь.

Он отдавал себе отчёт, чего это стоит как доказательство: ничего. Один случай. Больной мог встать сам, по любой из тысячи причин, и совпадение с седьмым днём после выноса сундука объяснялось так же легко, как и всё прочее в этом деле.

Свищов, узнав, сказал:

— Ну вот. Тридцать первый.

— Тридцать первый — не доказательство.

— Не доказательство, — согласился Свищов. — А только я тебе, брат, вот что скажу как инженер. Когда у тебя тридцать один опыт и все дают один и тот же исход, ты в теорию ещё не веришь, а в производство её уже пускаешь.

Десять дней ожидания Морозов не потратил впустую.

Он объехал волость, составил половину отчёта, дважды побывал у Ляпунова и один раз — на тюменской пристани, где посмотрел, как выглядит скупка старья вблизи: три лавки, патенты, книги, ничего похожего на тайну.

И ещё он написал четыре письма.

Первое — Бекетову, с распоряжениями по столу и с просьбой поднять одно старое дело.

Второе — Штейну, короткое, с обещанием заехать осенью.

Третье — Дроботову.

А четвёртое было не письмо, а запрос, и запрос он составил по всей форме, на бланке московского сыскного отделения, за своей подписью: в Тобольское губернское правление, о предоставлении сведений о лицах, состоявших чиновниками по особым поручениям при генерал-губернаторе Западной Сибири в 1860–1865 годах.

Он отправил его четвёртого июня — за трое суток до того, как впервые услышал фамилию, которую собирался проверять.

Так у него было заведено с молодости: запрос уходит раньше показания.

За ним прислали седьмого июня, к вечеру.

Свищов вошёл в комнату, где Морозов третий день переписывал набело собранное по волости, и сказал:

— Собирайся. Он приехал.

— Куда ехать?

— Никуда, — сказал Свищов. — Он здесь.

Иван Иванович сидел на крыльце.

Он сидел на верхней ступеньке, в рубахе без пиджака, без шляпы, с непокрытой головой, и смотрел на Туру, по которой в закатном свете тянулась баржа.

Морозов увидел его так впервые.

В Петербурге он видел его дважды — у канала и на веранде в Удельной, — и оба раза видел человека в пальто, в шляпе, против света, с лицом, которое через минуту переставало вспоминаться.

Здесь, на крыльце, при сибирском закате, сидел просто немолодой человек: седеющие волосы, обыкновенное лицо, сильные руки, лежащие на коленях.

Правая была без перчатки.

И на среднем пальце — тёмный гладкий перстень, надетый прямо на палец, как и полагается носить кольцо.

— Садитесь, Александр Петрович, — сказал он. — Тут хорошо смотреть на реку.

Морозов сел на ступеньку ниже.

Они помолчали.

— Я обещал ответить, — сказал наконец Иван Иванович. — Вы спросили меня в январе: откуда я знал о вещах прежде, чем их выкопали. Я сказал: спросите там, где всё началось. Вы приехали. Спрашивайте.

— Спрашиваю. И прежде вопроса скажу одно, чтобы после не было недоразумения: я обязан вас задержать.

— Обязаны, — согласился Иван Иванович, не оборачиваясь. — И не станете.