"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

Он поймал себя на этом на третий день и сформулировал так: полтора года он в этом веке искал убийц, и это было единственное, что он умел. А здесь убийц не было вовсе. Здесь была расстояние, бедность и отсутствие врача.

И, если считать по числу смертей, эти трое убивали больше, чем все шестеро, кого он взял за полтора года, вместе взятые.

А третий двор был в Успенском, и он всё переменил.

Двор был бедный: изба в одно окно, крыша дёрном, двор без скотины. Хозяин, Ефим Никитин Рябов, тридцати восьми лет, второй год не вставал.

Морозов вошёл, сел у постели и стал разговаривать.

Больной был в полном сознании — и это первое, что бросилось в глаза. Он не бредил, не путался, отвечал внятно, помнил числа.

Он просто не мог встать.

— Что болит? — спросил Морозов.

— Ничего, — сказал Рябов. — В том и беда, барин, что ничего. Слабость.

— Давно?

— С Покрова позапрошлого.

— Доктор был?

— Фельдшер был, — сказал Рябов. — Из Успенского. Слушал, стучал. Говорит: не пойму. Крови нет, жара нет, кашля нет. А человек лежит.

Жена его, женщина лет тридцати пяти, худая и измотанная, стояла у печи и слушала.

— Он у нас, барин, работал за троих, — сказала она. — Он один надел поднял. А после встал утром — и сел. Ноги, говорит, не держат.

Морозов задал остальные вопросы — про еду, про воду, про то, чем топят, про соседей, про скот, — и не получил ничего.

И тогда он спросил про землю.

— Находили что-нибудь? Когда строились, копали?

Рябов и жена переглянулись.

— Находили, — сказал больной. — В десятом году, как погреб рыли.

— Что?

— Пластину, — сказал он. — Медную. С зверем.

— Она у вас?

— У нас.

Жена сходила к сундуку и принесла, завёрнутую в тряпицу.

Морозов развернул при свете.

Тёмная медная пластина в три вершка, с изображением свернувшегося зверя по краю, потемневшая от земли и времени.

Такая же, как та, что лежала у него в чемодане в Тюмени, и такая же, как застёжка из петербургского шкафа.

— Отчего не продали? — спросил он ровно. — За неё дают три рубля.

Рябов помолчал.

— Хотел, — сказал он. — Дважды хотел. Летось приезжал скупщик, я вынес — а после назад унёс.

— Отчего?

— А не могу, — сказал больной и в первый раз за разговор отвёл глаза. — Барин, ты не смейся. Я как её из дому нести — так у меня руки холодеют. Я до ворот дошёл и вернулся.

Морозов очень аккуратно завернул пластину обратно в тряпицу и положил на лавку.

— Ефим Никитич, — сказал он. — Где она у вас лежит?

— В сундуке.

— А сундук где?

— Тут, — сказал Рябов. — В головах.

Ночевать Морозов остался в Успенском, у фельдшера, и в первом часу ночи вернулся к избе Рябовых один.

Он постучал, разбудил хозяйку, извинился и попросил дозволения зайти на минуту.

Женщина пустила — начальству не отказывают.

В избе было темно: лампу они не жгли, экономя керосин, лучина не горела, печь остыла.

Морозов постоял у порога, привыкая.

А потом посмотрел.

Сундук стоял в головах у постели, в двух аршинах от лица больного.

И он светился.

Не гаснущим следом, не отпечатком, а тем ровным густым зелёным, дышащим светом, который Морозов за полтора года видел четыре раза: на пыжовской полке, на медальоне Верейской, в витрине убитого Нартова и у себя в ящике.

Свет шёл сквозь дерево — так же, как шёл сквозь картон архивной папки, — и лежал на подушке, на стене и на лице спящего человека, который второй год не вставал.

Морозов простоял неподвижно, наверное, минуту.

Потом сказал хозяйке шёпотом:

— Марья... по батюшке?

— Никитишна.

— Марья Никитишна. Я вам сейчас скажу вещь, а вы решайте сами, и я вас неволить не стану. Уберите сундук из избы.

Женщина посмотрела на него в темноте.

— Куда?

— В амбар. В сарай. Куда угодно, лишь бы не в жилой избе и не у головы.

— А что?

Морозов помолчал.

Сказать правду он не мог: правда звучала как бред и через неделю дошла бы до фельдшера, а через месяц — до уездного начальства, и в Москву полетела бы бумага о том, что московский чиновник ходит по деревням и толкует про светящиеся вещи.

Соврать он тоже не мог.

— Я не знаю, что́ это, — сказал он наконец. — Я знаю только, что за полтора года видел четыре дома, где такая вещь лежала в жилой комнате. И ни в одном из них дело не кончилось хорошо.

Марья Никитишна долго молчала.

— В амбар, — сказала она. — Нынче же.

— Не нынче. Утром, при мужчинах, чтоб вам не таскать. И, Марья Никитишна: пластину не продавайте. Никому. Ни скупщику, ни проезжему. Спрячьте и держите. Ежели придёт человек и станет предлагать хорошие деньги — гоните.

— А ежели он не уйдёт?

— Тогда пошлите за урядником Бурмакиным, — сказал Морозов, — и скажите, что так велел чиновник из Москвы.

Он вышел на крыльцо и постоял, глядя в чёрное сибирское небо, в котором звёзд было больше, чем он видел за всю прежнюю жизнь.

Впервые за полтора года он сделал по этому делу то, чего не делал ни разу.

Он не расследовал. Он вмешался — на основании того, чего не мог ни доказать, ни объяснить, и вмешался в жизнь людей, которых видел первый день.

Утром он пришёл смотреть, как выносят.

Сундук тащили вчетвером — соседи, вызванные Марьей Никитишной, — и никто ни о чём не спрашивал: в деревне, где всё делается миром, вынести сундук в амбар не событие.

Морозов стоял у крыльца и смотрел, и в эту минуту к нему подошёл сам Рябов — не подошёл, а был выведен: жена и сосед подвели его к дверям, чтобы он подышал.

— Барин, — сказал больной. — А