"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

Обратно ехали три дня, и на второй Морозов дал ответ.

Он обдумывал его двое суток, и обдумывал по-своему: не чувствами, а списком.

Что предлагают. Знать, где лежат сорок один предмет, и следить, чтобы они лежали. Работа без жалованья, без огласки и без конца.

Чем платят. Ничем.

Чем рискует. Всем: если о его связи с этим человеком узнает департамент, он получит не увольнение, а дознание, и на дознании выяснится, что чиновник Морозов состоял в сношениях с лицом, по которому в Петербурге лежит наблюдательное дело.

Что будет, если откажется. Вещи останутся лежать, покуда Иван Иванович жив. А после — как выйдет.

И последнее, самое неудобное: он не верил этому человеку до конца и не собирался верить.

За полтора года тот солгал ему один раз — о Свищове, — и солгал ровно там, где было важнее всего.

— Иван Иванович, — сказал Морозов на второй день пути. — Я скажу вам три вещи, и все три вам не понравятся.

— Слушаю.

— Первая. Я согласен знать, где они лежат.

Тот повернул голову.

— Вторая. Я не буду вашим человеком. Я не стану ни исполнять поручений, ни молчать о том, что узнаю по службе, ни закрывать дела, которые вам неудобны. Ежели в моё производство попадёт дело, где будете вы, — я его поведу.

— Разумно, — сказал Иван Иванович.

— Третья, — сказал Морозов. — Я вам не верю. Вы солгали мне в декабре, сказав, что о Свищове знаете только по бумагам, а сами вывезли его из больницы своей рукой. Один раз довольно. Я буду проверять всё, что вы мне скажете, и вы об этом будете знать заранее.

Иван Иванович помолчал.

— Первое я принимаю, — сказал он. — Второе — тоже; я, признаться, и не рассчитывал на другое, а если бы вы согласились быть моим человеком, я бы вам не поверил. А по третьему возражу.

— Возражайте.

— Я вам не солгал в декабре, — сказал он. — Я сказал: я знаю о нём по бумагам. Это была правда: я нашёл его по бумагам — по дознанию девятьсот четвёртого года, которое читал в архиве, как после читали вы. А что я его после вывез — вы меня об этом не спрашивали.

— Это то же самое.

— Нет, — сказал Иван Иванович. — Это недоговорка, и я вас о ней предупреждал в первый же вечер, у Никольского собора. Врать я вам не стану — недоговаривать буду. Иначе, Александр Петрович, в моём положении нельзя: я полвека храню одну вещь, которую нельзя объяснить, не попав в больницу.

Он посмотрел вперёд, на дорогу.

— Место я вам покажу. Не сегодня и не в этот приезд: вам в июле надлежит быть в Москве, и вы туда поедете, потому что иначе вас будут искать. Я вам напишу, когда придёт время.

— Когда?

— Через год, — сказал Иван Иванович. — Может, через два.

— Отчего так долго?

— Оттого, — сказал он спокойно, — что мне надо посмотреть, как вы поведёте себя, когда начнётся война.

На третий день, уже подъезжая к тракту, Иван Иванович сказал:

— И последнее, Александр Петрович, покуда мы одни. О том, чего вы не спросили.

— О чём же?

— О себе, — сказал он. — Вы за два вечера не спросили меня ни разу, что будет с вами. Проживёте ли вы свой век, вернётесь ли обратно, состаритесь ли в этом теле.

— Вы этого не знаете, — сказал Морозов.

— Не знаю, — согласился Иван Иванович. — Но обыкновенно спрашивают всё равно.

— Оттого и не спрашиваю, — сказал Морозов. — Я за полтора года понял одно: тратить время на вопросы, ответа на которые нет, — самая дорогая роскошь из всех, какие я мог бы себе позволить.

Иван Иванович помолчал.

— Знаете, — сказал он, — та женщина из семьдесят восьмого года ответила мне почти теми же словами. В восемьсот девяносто пятом году, на этой самой дороге.

В Тюмень вернулись пятнадцатого июня.

Прежде отчёта был ещё один разговор — со Свищовым, вечером, на крыльце дома у Туры.

— Согласился? — спросил тот.

— Согласился.

Свищов помолчал.

— Ты, брат, правильно сделал, что условия поставил, — сказал он. — Я девять лет назад условий не ставил, и вот тебе итог: я при доме. Он мне ни разу не солгал и ни разу ничего не приказал. А только я девять лет живу так, как ему удобно, и заметил это на пятом году.

— Отчего не ушли?

— А куда? — сказал Свищов. — У меня паспорт на мещанина Свищова, которого в участке помнят пьяницей. У меня ни ремесла по здешним понятиям, ни родни, ни возраста подходящего. Он мне дал дом, бумаги и работу. — Он потёр колено. — Я, Александр Петрович, не жалуюсь. Я тебе объясняю, как оно устроено: он никого не держит. Он делает так, что уходить некуда.

Морозов посмотрел на реку.

— У меня есть куда, — сказал он.

— У тебя есть служба, — согласился Свищов. — Покуда есть.

Оставшиеся десять дней командировки Морозов употребил на то, ради чего его сюда официально послали, и употребил добросовестно.

Он составил для московского отделения отчёт на двадцати двух листах.

В отчёте излагалось: устройство самовольных раскопок в Тобольской губернии; отсутствие какого бы то ни было надзора за ними; порядок сбыта находок через сельских скупщиков на пристани и далее в Тюмень и Екатеринбург; наличие приезжего покупателя, скупающего определённый разряд предметов по цене, вшестеро превышающей местную.

Отдельным приложением шли: показания скупщика Куприянова, показания старосты Дубовика, справка урядника Бурмакина и опись семнадцати предметов, предъявленных Морозову крестьянами четырёх волостей.

Ни слова о свете, о больных, о Свищове и об Иване Ивановиче в отчёте не было.

Это была честная бумага, в которой отсутствовало главное, — и, подписывая её, Морозов подумал, что за полтора года выучился делать ровно то, за что не любил чиновников в своём прежнем веке.

Пересветову он вёз то, что тот просил: бумагу, которую можно подшить.

Двадцать пятого июня, на тюменском вокзале, его провожал Свищов.

— Ну, бывай, — сказал он. — Свидимся.

— Свидимся.

— Ты вот что, — сказал Свищов и вдруг