"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

— Она приобщена к делу об убийстве Скоблина, — сказал он. — И по окончании производства подлежит возвращению в отделение.

— Разумеется, — сказал Иван Иванович.

— Я вам её не отдам.

— Я и не прошу. — Он посмотрел на реку. — Александр Петрович, я одиннадцать лет собираю их поодиночке, и всякий раз оттого, что они лежат у людей в жилых комнатах, у изголовья, в комодах, на груди. Ваш казённый шкаф, честно сказать, устраивает меня не хуже моего тайника: он заперт, опечатан и стоит в помещении, где никто не ночует.

Он поднялся.

— Вот вам, если угодно, вся моя корысть в этом деле. Мне всё равно, где они лежат. Мне важно, чтобы они не лежали в изголовье.

К Сивой Могиле выехали десятого июня, на рассвете, втроём: Иван Иванович, Свищов и Морозов.

Перед отъездом Морозов сделал две вещи.

Первую — сказал Ляпунову, что уезжает на пять дней по волости, и назвал направление. Вторую — оставил у него в столе запечатанный конверт с надписью: вскрыть, если не вернусь к двадцатому.

В конверте лежали три листа: где он, с кем и по какому делу.

Это была та самая предосторожность, которой он не принял в апреле прошлого года у Никольского собора и о которой после жалел целый год.

Ехали двое суток.

Выписка из дневника горного инженера Нартова, которую Морозов возил с собой полтора года и знал наизусть, легла на эту дорогу с точностью до версты.

«Отъ станціи трактомъ 26 верстъ до села» — тракт, село, паром.

«Далѣе просёлкомъ на восходъ 9 верстъ до заимки Кузнецова» — заимки не было: она сгорела в девятьсот пятом, и на её месте стояли обгорелые венцы, заросшие крапивой.

«Отъ заимки берёзовымъ колкомъ на полдень, оставляя болотце по лѣвую руку, версты три съ половиною».

Болотце было на месте.

Ехали молча.

Иван Иванович за двое суток заговорил трижды, и все три раза о постороннем: о том, что рожь в этом году взойдёт поздно; о том, что паром на Тоболе держит мужик, который держал его ещё при его первом приезде, — не тот же самый, разумеется, внук.

Свищов правил и не оборачивался.

А Морозов сидел на телеге, смотрел на плывущую мимо степь и в третий раз за полтора года ловил себя на одном и том же чувстве, которому за это время так и не подобрал названия.

Он ехал к месту, откуда всё началось, — и не ждал там ничего.

За тридцать лет службы он выучил: место преступления через пятьдесят лет не даёт ничего, кроме географии. Люди умерли, следы смыло, земля заросла. Ехать туда стоит не за уликами, а за одним: чтобы понять расстояния.

Курган открылся из-за колка на исходе второго дня.

Он стоял особо, посреди ровного места: холм сажени в четыре высотой, поросший седым ковылём, с провалившейся вершиной, отчего сверху была не макушка, а яма.

Морозов слез с телеги и пошёл к нему пешком.

Он обошёл его кругом — двести с лишним шагов, — потом поднялся наверх.

Сверху была видна степь во все стороны, до самого края земли, и на этой степи, если приглядеться, стояли другие бугры: три, семь, десяток.

Раскоп зарос.

Яма посреди вершины оплыла и заплыла травой; по краю торчали кусты. Полвека дождей и снега сделали своё дело: то, что в шестьдесят третьем было свежей ямой с отвалами, теперь выглядело просто вмятиной на холме.

Свищов остался внизу, у телеги.

Иван Иванович поднялся следом и встал рядом.

— Овцы не ходят, — сказал Морозов.

— Не ходят, — согласился тот. — Пастухи не пускают. И, если вас интересует моё мнение, — не оттого, что боятся. Просто здесь трава хуже.

— Отчего хуже?

— Не знаю, — сказал Иван Иванович.

Они постояли молча.

— Что вы почувствовали? — спросил он наконец.

Морозов проверил себя честно, прежде чем ответить.

Он стоял на кургане, из которого пятьдесят один год назад вышел человек, переставший стареть; на кургане, откуда взялись сорок восемь предметов, за которыми умерли одиннадцать человек; на месте, куда он ехал полтора года.

Он не чувствовал ничего.

Ветер. Ковыль. Запах разогретой за день травы. Жаворонок над головой, звеневший так, что это было слышно за версту.

— Ничего, — сказал он.

— И я ничего, — сказал Иван Иванович. — Каждый год приезжаю и каждый год ничего. Это, Александр Петрович, самое обидное во всей истории.

Раскоп он всё-таки осмотрел — по-своему, как осматривал за полтора года всякое место.

Спустился в оплывшую яму, прошёл её по кругу, померил шагами: одиннадцать на четырнадцать. Поковырял ножом стенку, посмотрел слои: чернозём, глина, ниже опять тёмное.

— Что вы ищете? — спросил сверху Иван Иванович.

— Ничего, — сказал Морозов. — Привычка. Место надо пройти ногами, иначе оно остаётся картинкой.

Он поднялся и сел на край.

— Иван Иванович. А что тут было? Не в шестьдесят третьем — вообще. Чья это могила?

— Не знаю, — сказал тот. — И этого, боюсь, не узнает никто: их вскрыли дважды и оба раза без учёных. Академия сюда не приезжала ни разу.

— Отчего?

— Оттого, что таких бугров тут тысячи, а денег на раскопки нет, — сказал Иван Иванович. — В империи на всю археологию отпускают меньше, чем на один гвардейский полк.

Морозов посмотрел на степь, на десяток холмов, стоявших до горизонта, и подумал, что за этой фразой стоит вся история дела: то, что могло бы стать наукой, стало промыслом, потому что учёным не дали денег, а мужикам надо было есть.

Ночевали в поле, у телеги.

Ночью Морозов встал, отошёл шагов на сорок и посмотрел на курган в темноте.

Курган был тёмный.

Ни искры, ни свечения, ни пятна: чёрный холм под звёздами.

Он простоял с полчаса, привыкая, глядя вбок и мимо, — как научился за полтора года.

Ничего.

Значит, здесь пусто. Всё, что светилось, отсюда вынесли: пятеро бугровщиков в шестьдесят третьем и мужики в девятьсот втором.

Он вернулся к телеге и увидел, что Иван Иванович не спит.

— Смотрели? — спросил тот.

— Смотрел.

— И ничего.

— И ничего.

— Я так и думал, — сказал Иван Иванович. — Я, знаете, за все годы так и