"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

— Устинья, — сказал Морозов. — Я не стану вас спрашивать про шкатулку.

Она смотрела.

— Я вас спрошу про другое, — сказал он. — Он с вами разговаривал. Он один в этом доме с вами разговаривал восемь лет.

Женщина не пошевелилась.

— И я хочу знать одно, — сказал Морозов. — Он знал, что умирает в ту ночь?

Устинья смотрела на него минуты две.

А после встала, подошла к сундуку, откинула крышку, достала со дна что-то, завёрнутое в холст, и положила ему на колени.

И вышла из комнаты.

Он не пошёл за ней и не окликнул.

За четыре года в этом веке он допросил, по грубому счёту, восемьсот человек и выучил, что молчащего нельзя догонять: молчание — это единственное, чем такой человек располагает, и, отняв его, не получишь ничего, кроме молчания.

Он остался сидеть с холщовым свёртком на коленях.

Женщина, восемь лет не говорившая ни с кем, кроме покойного, отдала ему то, что ей велели отдать, — и вышла, не сказав ни слова и не дождавшись ни благодарности, ни вопросов.

Морозов развернул холст.

Внутри была шкатулка чёрного дерева, в две четверти, с медным замочком.

Она была не заперта.

Он открыл её.

Внутри лежали: связка ключей, четыре сложенных листа и одна тетрадь — тонкая, в четверть, не такая, как те, что стояли на полках.

Верхний лист был написан крупно и твёрдо, знакомым ровным почерком без всякого форса.

«Александру Петровичу Морозову.

Ежели Вы это читаете, стало быть, я умеръ, а Устинья исполнила то, о чёмъ я просилъ.

Она единственный человѣкъ въ этомъ домѣ, который ничего никому не разскажетъ, и потому я отдалъ это ей.

Прочтите всё и не спѣшите».

Морозов читал до трёх часов ночи.

Четыре листа были написаны в разное время: два в сентябре, один в начале октября и последний — восемнадцатого, в тот день, когда покойный жёг бумаги.

Первый лист был распоряжением.

В нём излагалось, что усадьба и всё имущество куплены на имя купца Кондратьева, каковой умер в девятьсот девятом году, и что от его имени выданы три доверенности: доктору Кранцу, Свищову и — третья, чистая, с местом для имени, лежащая в этой же шкатулке.

Что капитал, помещённый в двух банках, составляет двести двенадцать тысяч и что распорядиться им может тот, у кого доверенность.

Что дом должен содержаться, покуда в нём есть жильцы.

Второй лист был короче.

«О предметахъ.

Тридцать два лежатъ въ мѣстѣ, которое Вамъ извѣстно.

Ключъ отъ сундука въ этой шкатулкѣ.

Списокъ въ четырёхъ спискахъ, какъ мы условились: у Кранца, у Свищова, у Васъ и здѣсь.

Прошу объ одномъ: не собирайте остальныхъ.

Я собиралъ ихъ одиннадцать лѣтъ и убѣдился, что цѣна выше пользы. Пусть лежатъ тѣ, что лежатъ. Прочіе оставьте людямъ».

Третий лист был о том, о чём Морозов спрашивал в июне пятнадцатого и на что не получил ответа.

«Вы спрашивали, отчего изъ шести въ ямѣ вышелъ я одинъ.

Я солгалъ Вамъ тогда — не словомъ, а умолчаніемъ, и нынче исправляю.

Я не помню шести часовъ. Это правда.

Но я помню то, что было передъ ними, и не сказалъ Вамъ этого, потому что за полвѣка не нашёлъ словъ, при которыхъ это не звучало бы бредомъ.

Я помню, что когда я спустился въ раскопъ, тамъ было светло.

Не отъ солнца: солнце стояло сзади. Свѣтъ шёлъ снизу, изъ ямы, и былъ зелёный.

Я его видѣлъ, Александръ Петровичъ.

Одинъ разъ въ жизни, шесть часовъ подрядъ, и больше никогда.

Я полагаю, что въ томъ и всё дѣло: я видѣлъ, покуда былъ тамъ, и перестал видѣть, когда вышелъ. А тѣ пятеро копали три недѣли и, я думаю, не видѣли ничего.

Что изъ этого слѣдуетъ — не знаю».

Морозов дочитал третий лист и просидел над ним, наверное, полчаса.

Потом взял четвёртый.

Он был написан восемнадцатого октября, за два дня до смерти, и почерк на нём был уже другой: крупнее и неровнее.

«Восемнадцатое октября.

Нынче я сжёгъ восемнадцать тетрадей.

Это тѣ, которыхъ Вы не видѣли на полкахъ: я держалъ ихъ отдѣльно, въ ящикѣ подъ кроватью, и въ нихъ было то, что я записывалъ о себѣ.

Полтораста лѣтъ наблюденій за однимъ человѣкомъ.

Я сжёгъ ихъ не изъ скромности и не изъ страха. Я сжёгъ ихъ оттого, что за послѣдній годъ дважды заставалъ себя за мыслью, что было бы полезно, чтобы кто-нибудь провѣрилъ на другомъ человѣкѣ, что со мною случилось.

Кто-нибудь молодой. Здоровый. Согласившійся добровольно.

Александръ Петровичъ, я полвѣка не сдѣлалъ никому зла нарочно — и къ восемьдесятъ второму году жизни въ этомъ тѣлѣ обнаружилъ, что придумываю, какъ это сдѣлать красиво.

Оттого я и сжёгъ.

Вамъ я оставляю то, что относится къ дѣлу, и не оставляю того, что относится ко мнѣ.

Живите проще, чѣмъ я. У Васъ есть служба, есть люди, которые Вамъ пишутъ, и есть, какъ я слышалъ, сестра.

У меня ничего этого не было всю жизнь, и вотъ Вамъ весь итогъ моей долгой жизни: я нынче лежу и радуюсь, что успѣлъ сжечь тетради прежде, чѣмъ придумалъ, кого позвать».

Тонкая тетрадь в четверть оказалась тем, ради чего, как понял Морозов к утру, всё и затевалось.

Это была не запись наблюдений.

Это был перечень — на девятнадцати страницах, составленный, судя по чернилам, за последние полгода.

Перечень того, чего он не знал.

«Чего я не установилъ за 53 года.

1. Отчего они свѣтятся. Не установлено.

2. Отчего порознь убиваютъ, а вмѣстѣ нѣтъ. Не установлено. Провѣрено на 11 случаяхъ и подтверждено А. П. М. опытомъ въ мартѣ 1915 г.

3. Всѣ ли умираютъ. Нѣтъ. Изъ 26 извѣстныхъ мнѣ владѣльцевъ умерло 11, живы 9, о 6 свѣдѣній нѣтъ.

4. Отчего одни видятъ, а прочіе нѣтъ. Не установлено. Извѣстно: у всѣхъ 6 видящихъ съ дѣтства...»

И так девятнадцать страниц: сорок один пункт, и против сорока из них стояло «не установлено».

А сорок первый был такой:

«41. Отчего изъ 3 извѣстныхъ мнѣ лицъ, пришедшихъ изъ будущаго, всѣ трое очнулись въ Россіи, въ теченіе 25 лѣтъ и въ полосѣ отъ Твери до Тюмени.

Не установлено.

Полагаю сіе важнѣйшимъ вопросомъ изъ всѣхъ и завѣщаю его тому, кто станетъ читать».

Под утро он дочитал и сделал то, что делал всегда, кончив дело: сел и подвёл итог.

Итог выходил такой.

Убийства