"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

Восемнадцать тетрадей сожжены самим.

Дело, начатое телеграммой ротмистра Свешникова, закрывалось в четыре дня и не содержало ни одного преступления.

А то, ради чего он ехал, оказалось не делом вовсе.

Морозов записал в тетради, при догорающей свече:

«Онъ позвалъ меня не разбирать смерть. Онъ позвалъ меня принять то, что послѣ него остаётся, и обставилъ это такъ, чтобы я пріѣхалъ навѣрное.

Телеграмму Свѣшникову подалъ Кранцъ — по его же, я полагаю, распоряженію, данному заранѣе.

Онъ и мёртвый распорядился людьми лучше, чѣмъ иные живые.

И я на него за это не въ обидѣ».

Хоронили его двадцать четвёртого октября, на деревенском кладбище в семи верстах, под именем купца второй гильдии Кондратьева, умершего, по бумагам, семь лет назад.

Это устроил Кранц, и устроил без затруднений: в шестнадцатом году в Тобольской губернии на такие вещи не смотрели.

На похоронах было четырнадцать человек.

Морозов стоял с краю и думал о том, что за четыре года в этом веке хоронил четверых, и что всякий раз это были люди, о которых он знал больше, чем те, кто стоял рядом.

Прежде совещания Морозов сделал две вещи.

Первую — спустился в кладовую при конюшне, при Кранце и Свищове, отпер плиту и открыл сундук.

Тридцать два предмета лежали в ячейках, как лежали полтора года назад.

Он проверил по списку, вслух, и Кранц отмечал.

Сошлось всё.

Вторую — попросил всех троих присутствовать при том, как он положит туда бляху Кузьминых.

— Это тридцать третий, — сказал он. — Она принята мною на хранение по расписке, данной крестьянину Петру Кузьмину Тверской губернии. Она не моя и не ваша. Ежели он или его дети её потребуют — её надлежит отдать.

— И вы это записываете? — спросил Кранц.

— И это записываю, — сказал Морозов и внёс строку в список во всех четырёх экземплярах.

Оставалось решить главное, и решали это три дня, вчетвером: Морозов, Кранц, Свищов и — на третий день — Свешников, приехавший по просьбе Морозова.

Положение было такое.

Дом содержать нужно: одиннадцать человек, из них девять таких, которым идти некуда.

Деньги есть: двести двенадцать тысяч, и по нынешним временам их хватило бы надолго, если бы не одно обстоятельство.

— Их не хватит, — сказал Свешников.

— Отчего?

— Оттого, что будет дальше, — сказал ротмистр, и все трое посмотрели на него. — Господа, я жандарм, и я вам скажу то, чего не скажу в бумаге. В стране будет худо, и худо будет скоро.

— Отчего вы так полагаете?

— Оттого, что я третий год читаю доносы, — сказал Свешников. — Я вам приведу одну цифру. В четырнадцатом году у меня было в производстве сто сорок доносов, и в ста тридцати сосед писал на соседа за корову. Нынче их четыреста, и в двухстах пятидесяти пишут на начальство.

Он помолчал.

— Когда в стране начинают писать на начальство, а не на соседа, — это конец. Я не знаю, когда и как. Я знаю, что деньги в банках в такое время делаются бумагой.

Морозов слушал и молчал.

Он знал, когда и как, и с точностью до месяцев.

И это было первое собрание за четыре года, на котором он мог бы сказать вслух — и, как выяснилось, впервые не хотел молчать.

— Лавр Никитич прав, — сказал он. — И я скажу больше.

Все трое повернулись.

— Я полагаю, что перемена будет весной, — сказал Морозов. — И полагаю, что она будет не такая, какой её ждут: не смена министров, а всё сразу.

— Откуда вы это берёте? — спросил Кранц.

— Из того же, из чего Лавр Никитич, — сказал Морозов. — Из бумаг и из очередей.

Это была ложь ровно наполовину, и он сказал её твёрдо.

— И оттого предлагаю следующее.

Возражал Кранц, и возражал резонно.

— Александр Петрович, вы предлагаете сняться с места и перевезти девять больных людей за двести вёрст, основываясь на том, что ротмистр читает доносы, а вы читаете очереди.

— Именно так.

— А ежели вы оба ошибаетесь? Ежели ничего не будет?

— Тогда мы будем жить в городе вместо усадьбы, — сказал Морозов. — И потеряем на переезде тысяч десять.

— А ежели вы правы?

— А ежели мы правы, — сказал Морозов, — то через год-полтора эта усадьба будет стоять в двадцати верстах от станции, полная непонятных людей, при девяти жильцах без документов, при иностранном докторе и при двухстах тысячах, которых к тому времени уже не будет.

Кранц долго молчал.

— Я, — сказал он наконец, — в девятьсот пятом году точно так же спорил с одним человеком, который советовал мне уехать из Петербурга. Я остался и через год лишился места.

Он снял очки.

— Что вы предлагаете?

Морозов предложил три вещи.

Первое: снять деньги из банков и обратить в то, что не делается бумагой, — в землю, в хлеб, в скот и в строения. Не всё: тысяч сто пятьдесят.

Второе: перевести дом.

— Куда? — спросил Кранц.

— Ближе к дороге, — сказал Морозов. — Здесь двадцать вёрст от станции и семь от деревни. Покуда есть хозяйство и деньги, это удобно. А когда начнётся — усадьба в стороне, полная непонятных людей, с забором и собаками, будет первым местом, куда придут.

— И куда же?

— В город, — сказал Морозов. — В большой, новый, где никто никого не знает и где всякий человек приезжий.

Он положил на стол карту, привезённую из Москвы.

— Ново-Николаевск.

Кранц наклонился над картой.

Город стоял на Оби, на пересечении реки и Сибирской дороги, и был он новый — заложен в девяносто третьем году при постройке моста, и за двадцать три года из посёлка в семьсот душ вырос в город на семьдесят тысяч.

— Отчего именно он?

— По четырём причинам, — сказал Морозов. — Первая: он растёт. В таком городе никто не спрашивает, откуда вы взялись, потому что все взялись откуда-нибудь. Вторая: он на дороге — а в такие времена важно, чтобы можно было уехать. Третья: он на реке, стало быть, с хлебом. И четвёртая.

— Какая?

— Он в двухстах верстах от Сивой Могилы, — сказал Морозов.

Оставалось четвёртое, и его