"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко
А после он разобрал самих больных.
Из одиннадцати: четверо были старики за семьдесят; трое болели чахоткой в открытой форме, с кашлем и кровью; один был парализованный после удара.
И трое — трое — лежали со слабостью без жара, без болей и без кашля.
Все трое — из тех трёх дворов, где вещь лежала ближе двух аршин.
Морозов посчитал ещё раз и записал итог.
«Изъ 41 двора съ вещами больныхъ 11.
Изъ 11 больныхъ восьмеро больны опредѣлённою и объяснимою болѣзнью: старость, чахотка, ударъ.
Трое больны тою самою слабостью.
И всѣ трое — тѣ, у кого вещь лежитъ въ жиломъ помѣщеніи ближе двухъ аршинъ.
Въ 353 дворахъ безъ вещей больныхъ 48, и изъ нихъ ни одинъ не боленъ означеннымъ образомъ: всѣ 48 имѣютъ болѣзнь, которую фельдшеръ назвалъ бы».
Он проверил себя и здесь — потому что за девять лет выучил, что цифра, подтверждающая твою мысль, требует проверки строже той, что её опровергает.
Он проверил три возражения.
Первое: не оттого ли в дворах с вещами больше больных, что это дворы победнее?
Он сличил: из сорока одного двора с вещами двадцать три были среднего достатка, одиннадцать зажиточных и семь бедных. По достатку они не отличались от прочих.
Второе: не оттого ли, что в этих дворах больше народу?
Сличил: в сорока одном дворе жило в среднем шесть человек, в прочих — пять с половиной. Разница ничтожна.
И третье, самое неприятное: не спрашивала ли Мария Игнатьевна о больных как-нибудь иначе в тех дворах, где знала о вещи?
Этого он проверить не мог — и оттого записал прямо:
«Третьяго возраженія я устранить не могу.
Оно устраняется только тѣмъ, что М. И. не знала, въ какихъ дворахъ есть вещи: списокъ сорока одного я составилъ послѣ, а она обходила прежде».
Он положил перо и посидел.
Девять лет он собирал случаи и все девять лет собирал их так, как ему и сказали: искал несчастье и находил его.
А за три месяца по чужому совету получил то, чего не имел ни разу.
Не тридцать случаев подряд.
Соотношение.
Он записал последнюю строку в тот же вечер:
«Сіе есть первое настоящее наблюденіе за девять лѣтъ.
Оно не доказываетъ ничего о причинѣ. Оно доказываетъ одно: что сіе не совпаденіе и не суевѣріе.
И что человѣкъ, который сіе установилъ, — не я, а Н. А. Свиридовъ, которому я не сказалъ ни слова правды».
Свищов умер восемнадцатого марта двадцать второго года, семидесяти лет.
Морозов приехал за два дня до того и просидел у него вечер.
Старик был в памяти и говорил медленно.
— Александр Петрович.
— Я здесь.
— Ты вот что, — сказал Свищов. — Ты после меня один останешься. Из тех, кто оттуда.
— Останусь.
— Оно тяжело, — сказал старик. — Я семнадцать лет прожил и всё думал: вот есть человек, который знает, что я не тутошний. Сперва хозяин, потом ты.
Он помолчал.
— А у тебя такого не будет.
Морозов не ответил.
— Ты вот что, — сказал Свищов после паузы. — Ты записывай.
— Я записываю.
— Всё записывай, — сказал он. — Не про вещи. Про себя. Что помнишь оттуда.
— Зачем?
— А затем, что забудется, — сказал Свищов. — Я вот нынче лежу и не помню, как телефон работает. Знал ведь.
Он умер во сне, в ночь на восемнадцатое.
Хоронили его девятнадцатого, на том самом городском кладбище, в ста саженях от сторожки, под полом которой стояли два ящика.
Народу было четырнадцать человек.
Морозов записал вечером:
«Свищовъ Гаврiилъ Кондратьевичъ, 70 л.
Инженеръ-теплотехникъ, 1949 года рожденія по своему счёту.
Прожилъ здѣсь семнадцать лѣтъ и шесть мѣсяцевъ.
Я остался одинъ».
К трём дворам он съездил сам в марте.
Он не стал ничего объяснять и не стал пугать.
Он сделал то, чему выучился за девять лет: сказал правду настолько, насколько её можно было сказать.
В первом дворе — старуха с внучкой — он сказал: у вас в горнице в сундуке лежит старинная бляха, и я вам советую вынести её в амбар, потому что в четырёх домах, какие я видел, при ней болели.
Старуха вынесла в тот же час.
Во втором — семья из шести человек — не поверили и не вынесли.
В третьем хозяин спросил: а за это платят?
Морозов сказал, что не платят, а что в городе есть учёный человек, который такие вещи покупает за деньги и записывает, где найдено.
Хозяин продал её Свиридову в апреле за три миллиона.
Больной в этом дворе — мужик сорока лет — встал в мае.
Морозов записал и это, шестым случаем, и приписал:
«Изъ трёхъ дворовъ: въ одномъ вынесли по совѣту, въ другомъ продали за деньги, въ третьемъ не повѣрили.
Во второмъ и первомъ больные встали. О третьемъ буду знать къ осени».
Одно наблюдение Морозов сделал попутно и записал его отдельно, потому что оно противоречило всему, что он полагал прежде.
Из сорока одного двора с вещами в двадцати шести вещь лежала не в жилье: в амбаре, в сенях, в чулане, под крышей.
Он спросил у хозяев, отчего.
И получил тридцать раз один и тот же ответ, сказанный разными словами.
«В избу не носим».
Не потому, что боятся: о болезнях говорили лишь в трёх дворах из сорока одного.
А потому, что выкопанное из земли — «мертвецкое», и по деревенскому обычаю ему в жилье не место, как не место в избе кладбищенской земле или гробовой доске.
Морозов записал это и просидел над записью вечер.
«Деревня семьсотъ лѣтъ хоронитъ отдѣльно и не носитъ могильнаго въ домъ.
И вотъ выходитъ, что обычай сей — безъ всякаго знанія и безъ всякой причины — дѣлаетъ ровно то самое, что я вывелъ за девять лѣтъ наблюденій.
Сіе меня, признаться, смирило».
Со Свиридовым он виделся ещё дважды.
Второй раз — в марте, когда отдавал ему протокол по делу об убийстве Ефимова, где значилось, кем и где найдена пластина.
Свиридов вписал эти сведения в свой листок и сказал:
— Александр Петрович, это первый случай за четыре года, когда я знаю о вещи всё: кто нашёл, где, когда и при каких обстоятельствах.
— И что это даёт?
— Немного, — сказал Свиридов. — Один курган, распаханный, без раскопок. Но я записал.
А третий раз — в мае, перед его отъездом.
Морозов пришёл проводить и