"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

Это был список.

Не полный — он переписал из своей описи двенадцать предметов, о которых знал место находки: деревню, год и обстоятельства.

Без указания, где они теперь.

— Николай Афанасьевич. Это вам.

Прежде того он думал об этом два месяца и записал, что перевесило.

Против было одно, и оно было тяжёлое: всякая бумага, попавшая в чужие руки, живёт своей жизнью, и через двадцать лет по этому списку кто-нибудь пойдёт искать.

За было три.

Первое: без указания места находки эти двенадцать предметов для науки не существуют вовсе.

Второе: список не содержит ни слова о том, где они теперь, и, следовательно, никого к ним не приведёт.

И третье, к которому он пришёл последним.

«Я девять лѣтъ держу сіе дѣло одинъ, и отъ сего оно не сдѣлалось ни на волосъ яснѣе.

Тотъ, кто держалъ его до меня, держалъ пятьдесятъ три года и умеръ, зная столько же, сколько зналъ въ 1863-мъ.

Стало быть, скрытностью тутъ ничего не выслужишь».

Свиридов взял и стал читать.

Он читал минут десять, и по мере того как читал, лицо у него делалось всё внимательнее.

— Александр Петрович, — сказал он. — Откуда это?

— Из старых бумаг, — сказал Морозов. — Собраны частным лицом, ныне покойным, между девятьсот вторым и тринадцатым годами.

— А где сами предметы?

Морозов ответил так, как решил заранее.

— Они целы, — сказал он. — И лежат в одном месте, и никому не проданы. Больше я вам сказать не могу.

Свиридов посмотрел на него поверх очков.

— Вы понимаете, что это значит для науки?

— Понимаю.

— Двенадцать предметов с указанием места находки — это больше, чем я собрал за четыре года.

— Знаю, — сказал Морозов.

Свиридов помолчал.

— И вы мне их не отдадите.

— Нет.

— Отчего?

Морозов ответил не сразу.

— Оттого, Николай Афанасьевич, что я за них отвечаю, — сказал он. — Я не владелец. Я храню чужое по описи, и у меня на всякий предмет записано, у кого он взят и в каком году.

Он помолчал.

— И оттого, что покуда они лежат вместе, они лежат смирно. А ежели я отдам их в музей, их через год разложат по витринам, каждую отдельно, и в этом зале станут сидеть служители.

Свиридов нахмурился.

— Это опять ваши тридцать случаев.

— Это мои шесть, — сказал Морозов. — Которые я видел сам.

Они помолчали.

— Александр Петрович, — сказал Свиридов. — Я вам скажу, что я об этом думаю, и мы расстанемся друзьями.

— Говорите.

— Я полагаю, что вы ошибаетесь, — сказал он. — И полагаю, что ошибаетесь добросовестно, а это в науке случается чаще, чем нарочно.

Он протянул руку.

— А ещё я полагаю, что ежели вы когда-нибудь решите иначе — напишите мне. Университет, Томск.

Морозов пожал руку.

— Николай Афанасьевич. Один вопрос напоследок.

— Спрашивайте.

— Ежели бы оказалось, что вещи эти и вправду делают то, что я говорю, — что бы вы стали делать?

Свиридов подумал.

— Изучал бы, — сказал он. — Александр Петрович, вы ждали другого ответа?

— Ждал, — сказал Морозов. — Я ждал, что вы скажете: спрятал бы.

— Спрятать — это не по нашей части, — сказал Свиридов. — Спрятанное перестаёт существовать. Вы, ежели угодно, поступаете как хранитель, а я поступал бы как исследователь. Разница в том, что вы бережёте людей, а я — знание.

Он надел шапку.

— И я вам скажу честно: покуда живы люди, которых надо беречь, ваша правда больше моей.

Он уехал в мае двадцать второго года.

Морозов после переписывался с ним восемь лет — двадцать одно письмо, из которых половина была о курганах.

А в тетради, вечером того дня, он записал:

«Двадцать второй годъ.

Я девять лѣтъ считалъ, что въ этомъ дѣлѣ есть двѣ стороны: тѣ, кто собираетъ вещи, и тѣ, кто отъ нихъ умираетъ.

А нынче вижу третью: тотъ, кто ихъ изучаетъ.

И сія третья права не менѣе моего, а можетъ статься, и больше — ибо я девять лѣтъ храню, а не узнаю.

Записываю сіе прямо и безъ утѣшенія».

Осенью двадцать второго года в России появились деньги.

Настоящие — то есть такие, которые на другой день стоили столько же, сколько накануне.

Их назвали червонцами, обеспечили золотом и пустили в обращение с ноября; а старые совзнаки, которых к тому времени за фунт хлеба давали тысячи, ходили рядом ещё два года и обменивались по курсу, который печатали в газетах.

Морозов встретил это известие так, как встречал всякое известие, касавшееся его ремесла: подумал, что из этого выйдет по его части.

И записал в ноябре:

«Появились деньги, которыя стоятъ дорого и которыя малы форматомъ.

Изъ сего слѣдуетъ первое: ихъ станутъ подделывать.

За девять лѣтъ я не велъ ни одного дѣла о фальшивыхъ, ибо подделывать было нечего: керенку подделаетъ всякій, а стоитъ она ничего.

Нынѣ будетъ иначе».

Он записал тогда же и второе, о чём подумал не сразу.

«А ещё изъ сего слѣдуетъ, что у людей вновь появится, что копить.

Одиннадцать лѣтъ въ этой странѣ копить было нечего: керенка, совзнакъ, боны — всё сіе таяло въ рукахъ.

Нынче будутъ копить опять.

И, стало быть, вновь появятся: кража со взломомъ у частныхъ лицъ, грабежъ на дорогѣ съ выручкою и убійство изъ-за денегъ.

Сіи три я не велъ съ 1919 года».

Он ошибся только в сроке: все три вернулись не через год, а через полгода.

Первую фальшивую червонную бумажку в Ново-Николаевске нашли в марте двадцать третьего.

Её принесли в отделение из государственного банка — принёс кассир, у которого она вызвала сомнение и который, к чести своей, не положил её обратно в кассу, а отложил.

Морозов рассматривал её вечер.

Это был червонец, то есть бумажка достоинством в один червонец, ходившая тогда за десять рублей золотом и стоившая на базаре — по тогдашним ценам — около пяти пудов муки.

Подделка была хорошая.

Не превосходная: бумага была толще настоящей и не имела водяного знака, а краска на обороте лежала ровнее, чем нужно.

Но рисунок был передан точно, и передан не от руки.