"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

Из своего у него к пятьдесят третьему году было: тетради за одиннадцать лет, микроскоп Штейна, две костяные пуговицы, пачка писем и книги, купленные за эти годы поштучно, — сорок один том.

Он сосчитал их как-то вечером и записал:

«Сорокъ одна книга за одиннадцать лѣтъ. По четыре въ годъ.

Въ той жизни у меня было ихъ, я полагаю, тысячи двѣ, и я не помню ни одной».

Перемена эта на работе сказалась мало, и Морозов после отметил, что не сказалась вовсе: Шумский подписывал то, что прежде подписывал он, и приходил советоваться по всякому делу.

Прежде розыска Морозов сделал то, что делал в начале всякого дела нового для себя рода: выучил предмет.

Он не вёл до сих пор ни одного дела о фальшивых деньгах, и это было единственное из крупных, чего он за одиннадцать лет в этом веке не касался.

Он взялся за это по-своему.

Достал через Лунёва два руководства по типографскому делу, за девятьсот шестой и девятьсот двенадцатый годы, и просидел над ними неделю.

Выучил, чем литография отличается от цинкографии и обе — от высокой печати.

Съездил в городскую типографию и попросил показать, как травят клише: стоял два часа и смотрел.

И записал себе итог на четырёх листах, а в конце — вывод, который после и оказался верным:

«Червонецъ печатается высокою печатью съ травлёнаго клише.

Чтобы его сдѣлать, надобны три вещи: клише, станокъ и бумага.

Клише можетъ вырѣзать одинъ человѣкъ у себя дома, потративъ полгода.

Станокъ дома не поставишь: онъ въ полтора пуда и его слышно.

А бумагу не сдѣлаешь вовсе — её надо взять.

Изъ трёхъ искать надлежитъ бумагу».

Он записал это в апреле — и вернулся к этой записи только в июле, потеряв три месяца на приметы.

К маю у него было следующее.

Фальшивых червонцев за март и апрель обнаружено двадцать девять.

Все — одного достоинства, все — с одного клише.

Места обнаружения: государственный банк — четыре, сберегательная касса — две, базар — одиннадцать, лавки — восемь, прочие — четыре.

Морозов нанёс это на план города и посмотрел.

Все двадцать девять всплыли в пределах трёх кварталов от Ярмарочной площади.

Это значило немного: базар был местом, где в двадцать третьем году проходили все деньги города.

А потом он сделал то, что за десять лет вошло у него в привычку: посмотрел не туда, где нашли, а туда, где не нашли.

Ни одной фальшивой не поступило из железнодорожных касс.

Ни одной — с пристани.

То есть их не сбывали приезжим.

Морозов записал:

«Фальшивыя расходятся только въ городѣ и только среди тѣхъ, кто торгуетъ ежедневно.

Приѣзжимъ не даютъ.

Изъ чего слѣдуетъ, что сбытчикъ боится одного: чтобы бумажка не уѣхала туда, гдѣ её станутъ разглядывать дольше».

Сбытчика ждали три недели и взяли не поиском, а порядком, заведённым в апреле.

Порядок был такой.

Морозов составил для лавочников, кассиров и артельщиков листок — на четвертушке, с шестью признаками, по которым отличается поддельная бумажка.

Признаки он изложил так, чтобы их мог применить человек, у которого нет ни лупы, ни настоящего образца под рукой: толще на ощупь, нет водяного знака на просвет, сетка в двух местах прерывается, на обороте царапина.

Листков отпечатали четыреста и раздали по лавкам, кассам и артелям.

И к каждому приложили три строки:

«Ежели таковая бумажка вамъ предъявлена — не задерживайте предъявителя и не поднимайте шума.

Возьмите её, дайте сдачи и запомните человѣка.

Сообщите въ отдѣлъ немедля».

Морозов после считал последние три строки главным в этом деле.

— Отчего не задерживать? — спросил его Шумский.

— Оттого, что лавочник задержит и упустит, — сказал Морозов. — А ежели упустит, тот в этой лавке больше не появится, и мы потеряем единственное место, где он бывает.

Сбытчика взяли шестнадцатого мая.

Взяли просто: на базаре, при размене, с шестью бумажками в кармане.

Это был человек лет двадцати восьми по фамилии Чуркин, известный отделу по трём прежним делам о карманных кражах.

Он сознался на другой день.

Он сознался в том, что сбывал, и назвал того, кто давал.

Давал ему человек по прозвищу Лёва, которого он видел шесть раз и о котором знал только, что тот живёт где-то в Закаменской.

— Сколько давал?

— По десять штук.

— И сколько ты с этого имел?

— Треть, — сказал Чуркин.

Лёву взяли двадцать четвёртого мая.

Он оказался Львом Борисовичем Кацем, тридцати одного года, бывшим приказчиком, с двадцать первого года державшим лоток на базаре.

И он тоже сознался быстро.

И тоже назвал не того, кто делал, а того, кто давал ему.

— Он называется Мастер, — сказал Кац. — Я его не видел ни разу.

— Как же вы берёте?

— Через человека, — сказал Кац. — Приходит человек, приносит пачку, берёт деньги. Я его знаю в лицо и не знаю имени.

— Опишите.

Кац описал, и описание вышло такое, что Морозов записал его и подчеркнул одну строку.

«Лѣтъ пятидесяти. Худой. Въ очкахъ. Руки въ краскѣ».

Приметы эти подходили Лунёву.

Морозов понял это в ту же минуту, когда записывал, и записывал он их ровным почерком, ничего не переменив.

Лет пятидесяти — Лунёву было пятьдесят три.

Худой — худ.

В очках — носил очки с девятнадцатого года.

Руки в краске — наборщик.

Морозов положил перо и посидел минуту.

После этого он сделал то, что за десять лет делал в таких случаях единственным способом: пошёл и доложил.

Он доложил Шумскому и доложил в тот же вечер.

— Иван Никитич. Я обязан вам сообщить обстоятельство, которое ставит меня в положение, при котором я не могу вести это дело.

— Какое?

— Приметы, данные Кацем, подходят к человеку, которого я знаю лично и с которым состою в отношениях.

— К кому?

— Лунёв Егор Фомич, наборщик кооперативной типографии, — сказал Морозов. — Живёт в доме на Владимировской, где живут мои знакомые. Я знаю его с четырнадцатого года.

Шумский посмотрел на него.

— Александр Петрович, приметы — это лет пятидесяти, худой и в очках. Под них подойдёт половина города.

— Не половина, — сказал Морозов. — Руки в краске, Иван Никитич. Это наборщик или печатник. Таких