"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

Ответ был верный.

Он не помогал.

В Тюмени он был двенадцатого.

Город переменился меньше, чем он ждал: та же река, тот же деревянный центр, те же две церкви, которые он помнил.

Он остановился в доме приезжих и в тот же день пошёл в окружной розыск.

Начальник — тот самый, что отвечал на письмо, — принял его немедленно и оказался человеком лет тридцати двух, сухим и деловым.

Он выложил дело Кондратьева на стол и сказал:

— Александр Петрович, я вам его покажу, и вы мне после объясните, отчего оно вам нужно.

— Объясню, — сказал Морозов. — И объясню честно: у меня пятнадцать лет лежит петербургское дело об убийстве, по которому этот человек проходит как неустановленный.

— И вы его пятнадцать лет ищете?

— Я его пятнадцать лет не искал, — сказал Морозов. — Я четыре месяца назад вышел в отставку и взялся за то, что не докончил.

Дело он читал два часа.

Кондратьев Иван Никитич, шестидесяти одного года, мещанин.

В двадцать первом году в Тюмени задержан по делу о скупке краденого; осуждён в двадцать втором на три года; наказание отбыл в двадцать пятом.

В деле было восемь листов, и из восьми Морозов выписал следующее.

Что при задержании он показал о себе: до семнадцатого года служил приказчиком у разных лиц; с восемнадцатого — без определённых занятий.

Что судимостей прежних за ним не значилось.

Что имущества при нём не оказалось никакого.

И что на вопрос о родных он ответил: родных нет.

Адрес двадцать пятого года был указан: Ямская улица, дом Пановой.

Морозов пошёл туда на другой день.

Дома Пановой на Ямской не оказалось: дом сгорел в двадцать шестом году, и на его месте стоял новый, с чужими жильцами.

Он обошёл соседей.

Соседи его помнили.

Старик, шестидесяти с лишним лет, в перчатках, жил у Пановой три года, с двадцать пятого по двадцать седьмой, в задней комнате.

Тихий.

Не пил.

Жил тем, что чинил обувь — не сапожничал, а именно чинил: подбивал подмётки, ставил набойки.

— А после пожара куда делся?

— В Затюменку, — сказала соседка. — Он там у кого-то угол снял.

Затюменку Морозов обошёл за три дня.

Обходил он её так, как обходил городские окраины двадцать шесть лет, и порядок этот у него был записан ещё в московских тетрадях.

Не спрашивать у первого встречного.

Искать тех, кто по роду занятий видит всех: водовоза, почтальона, лавочника, старуху у колодца.

Не называть ни имени, ни приметы, по которой человека узнают свои, — а называть ремесло.

И спрашивать не «где живёт», а «к кому у вас тут ходят чинить».

На первый день он обошёл четыре улицы и нашёл двух сапожников, оба не те.

На второй — ещё шесть, и один старик подошёл по возрасту, но у него были здоровые руки.

А на третий, у колодца на Полевой, баба лет пятидесяти сказала:

— А вы к перчаточнику сходите.

— К кому?

— Мы его так зовём, — сказала она. — Он в перчатках работает, даже летом. Валенки подшивает хорошо и берёт недорого.

Это была окраина — деревянная, бедная, за рекой Тюменкой, — и в ней он спрашивал так, как спрашивал сорок лет: не называя имени.

Он спрашивал, не живёт ли здесь старик-сапожник, который чинит обувь на дому и носит перчатки.

На третий день ему показали дом.

Дом был на Полевой улице: пятистенок, старый, с провалившимся крыльцом.

Морозов постоял перед ним минуты три.

Он готовился к этой минуте пятнадцать лет и, готовясь, представлял её десятки раз — и всякий раз представлял, что придёт при должности, с людьми и с бумагой.

А пришёл в отставке, один, пятидесяти восьми лет, с папкой под мышкой и без всякого права.

Прежде чем постучать, он сделал то, что делал перед всяким трудным разговором сорок лет: решил, чего не станет говорить.

Он не станет говорить о хозяине.

Не станет называть ни усадьбы, ни дома на Владимировской, ни того, что стало с девятью.

И не станет ни грозить, ни обещать: у него нет ни того, ни другого.

Он записал это утром, в доме приезжих, на четвертушке, и четвертушку положил в карман.

«Мнѣ надобно одно: узнать, какъ было.

Я не судья ему и не обвинитель. Я въ отставкѣ.

И ежели онъ меня выгонитъ — сіе будетъ его право, и я уйду».

Он постучал.

Открыла женщина лет сорока.

— Мне бы Ивана Никитича.

— В сарае, — сказала она. — Он там работает.

Сарай стоял во дворе, и дверь была отворена.

Внутри, на низкой скамейке, у окошка, сидел старик и подшивал валенок.

Он был крупный, широкий в кости, с седой головой, коротко остриженной.

Руки у него были в перчатках — старых, кожаных, с обрезанными пальцами, — и Морозов увидел то, о чём было написано в деле: кожа на кистях между краем перчатки и запястьем была стянутая, блестящая, багровая.

Старик поднял голову.

Они смотрели друг на друга секунды четыре.

— Иван Никитич Кондратьев? — сказал Морозов.

— Он самый, — сказал старик.

— Моя фамилия Морозов. Александр Петрович Морозов.

Старик отложил валенок.

Он не испугался и не удивился — Морозов отметил это сразу и после записал.

Он посмотрел на него внимательно, как смотрят на человека, которого силятся узнать.

— Морозов, — сказал он. — Это который в Петербурге?

— Который в Петербурге.

Старик помолчал.

— Пятнадцать лет прошло, — сказал он.

— Пятнадцать, — сказал Морозов.

Кондратьев кивнул на второй чурбак у стены.

— Садитесь, — сказал он. — Чего стоять-то.

Разговор их продолжался четыре часа, и Морозов после записал его почти дословно, по памяти, в тот же вечер.

Он начал с того, с чего начинал за сорок лет службы тысячу допросов.

— Иван Никитич, я в отставке. Я не при должности, у меня нет ни бумаги, ни права вас спрашивать, и вы вправе меня выгнать.

— Знаю, — сказал Кондратьев.

— Откуда знаете?

— А оттого, что вы один пришли, — сказал старик. — При должности так не ходят.

Он снова взял валенок и стал подшивать, и всё дальнейшее говорил, не переставая работать.

— Двадцать четвёртого февраля тринадцатого года у Тучкова моста была убита женщина, — сказал