Академия ядов - Елена Станиславская
Подождав немного, мастер коротко вздохнул и сказал:
– Перевод – это не просто замена слов, а искусство передачи смысла. Схватывание духа оригинала. Что есть тень, кроме собственно тени? Нечто связанное с укрыванием. Тайна.
Тьяна вдруг вспомнила, как отвела Еникая за часовню – туда, где их было не видно с дороги, – чтобы попросить о помощи. Там, в тени деревьев, она доверила ему свою тайну, пусть не всю целиком, а лишь малую часть. В конце концов, секрет был слишком велик, чтобы поделиться им сразу.
Как там Еникай? Справился ли? Сердце будто свело судорогой.
– Что есть рост? – продолжил Крабух. – Некое движение, преодоление, стремление. – Он изобразил руками, как росток пробивается сквозь землю. – И наконец крылья…
– Свобода, – вырвалось у Тьяны, и перевод сложился. – Крылья, растущие в тени, – это тайное стремление к свободе.
– Верно, госпожа Островски. – Лицо мастера вновь смягчилось и потеплело. – Будем считать, что ваш белый лист уже не белый. По нему растекается восхитительная клякса. А это лучше, чем ничего. – Он обвел ряды взглядом и, остановившись на Тьяне, одобрительно кивнул. – На сегодня достаточно. – Вытерев о тряпицу пальцы, испачканные мелом, Крабух стремительным шагом покинул зал.
– У тебя здорово получилось, – похвалила Кора, сгребая не тронутые пером листы. – Как ты догадалась?
– Не знаю. Повезло. – Тьяна не стала уточнять, что Крабух будто подобрал идиому нарочно для нее: тайное стремление к свободе – именно это она чувствовала каждый день.
Писчие принадлежности по-прежнему лежали в сумке, так что собираться было не нужно, и Тьяна быстро осмотрелась. Пищащий голосок принадлежал эраклейке, виденной утром в Погребе; Лики в зале не было. Выяснив все, что хотела, Тьяна устремилась к двери.
После занятия она ощущала легкий душевный подъем: хотя бы об одном теперь можно не волноваться – если ее арестуют или «Любомор» подействует раньше, Тьяна запомнится как толковая студентка. Большинству в столь плачевном положении было бы плевать на учебную репутацию, но она продолжала хвататься за старую мечту, и это помогало держаться. Мысли все еще витали вокруг идиомы и слов Крабуха, когда Тьяна вышла из здания и увидела Еникая. Он стоял, привалившись к плинфяной стене. Рукава его были закатаны, а снятый пиджак перекинут через плечо – само воплощение юношеской беззаботности. Кора и другие первокружницы окинули Еникая заинтересованными взглядами. Кто-то шепнул: «Это же Хитвик», и девушки захихикали.
Подойдя к нему, Тьяна с надеждой заглянула в блестящие черные глаза.
– Прости, дикарка, не вышло. Сумки не было в комнате, – прошептал Еникай. – Похоже, кто-то еще умеет проделывать трюк с проволокой.
Глава 8. Паром
Весь день Тьяна ждала: вот сейчас откроется дверь учебного зала, в проем шагнет старший мастер и при всех объявит «госпожу Островски» убийцей. При мысли о появлении Зорича лоб и виски холодил пот, а в желудке завязывались морские узлы.
Тьяна не сомневалась: Еникай ошибся в своем выводе. Никто не проникал в ее комнату с помощью самодельной отмычки. У старшего мастера имелись ключи от всех дверей.
Надежда на спасение в лице Лже-Хитвика позволила Тьяне не пропустить мимо глаз и ушей свое первое занятие, но дальше все пошло по наклонной. Она словно во сне перемещалась из корпуса в корпус, невпопад отвечала на вопросы Коры и других однокружников, с трудом могла сосредоточиться на словах мастеров – и постоянно ловила на себе любопытные взгляды. Душу тяготило ожидание неизбежного.
«Он придет за мной», – повторяла Тьяна про себя, но часы тянулись, а старший мастер не появлялся. Ждать – вот что было хуже всего: духота густела и застывала в воздухе, а гроза все не начиналась.
Во время обеденного перерыва, так и не притронувшись к индюшачьей грудке и картофельному пюре, Тьяна вышла из столовой и столкнулась с Гнев.
– Хозяин последнего пира оказал тебе услугу, – криво ухмыльнулась она.
– О чем ты?
– Ох, Тэ, почему ты мне ничего не рассказала? – Гнев, взяв Тьяну под руку, повела ее прочь от столовой. – Если бы ты только обмолвилась, что твой жених – Горски, я немедленно бы сунула твою башку под струю ледяной воды, а потом отхлестала по щекам.
– Может, поэтому я ничего не сказала? – Тьяне вдруг стало легче, и в безжизненном голосе вновь зазвучали ироничные нотки.
– Резонно, – сипло хохотнула Гнев.
– Я уже поняла, что Вэла тут многие не любили.
– Как и ты, Тэ. Как и ты. Скажешь, нет?
Вместо ответа Тьяна, понизив голос, задала встречный вопрос:
– А Млада? – Она пристально поглядела в зеленые медовичевские глаза. – Млада Требух любила его?
– Вот уж вряд ли. – Гнев крепче прижала Тьяну к себе. Между охряными губами просочился злой шепот: – Он ее изнасиловал. И ему ничего. За это. Не было.
На Тьянины ноги словно повесили пудовые гири. Она остановилась, не в силах оторвать туфли от брусчатки. Горло пересохло.
– Как это – изнасиловал? – прохрипела Тьяна.
– А ты не знаешь, как это бывает? – Брови Гнев, взметнувшись, исчезли за полями шляпы.
– Знаю. – Голос сел еще на полтона, и взгляд скользнул в сторону. – Я просто не думала, что он… – Нет, в этом она как раз не сомневалась: Велимир мог. – Не думала, что здесь такое возможно.
– В пансионах случаются вечеринки, девчонки теряют бдительность, и такие, как Горски, пользуются этим. Насколько знаю, Млада была из чудаковатой семьи. Слишком религиозной. С парнями вообще не общалась, пока в Старика не поступила. Дожила спокойно до своих двадцати, а потом напоролась на козла, и все.
– Утром я говорила с ее сестрой – Ликой. Она сказала кое-что странное. – Тьяна наморщила лоб, вспоминая фразу. – «Скоро у меня тут никого не будет». Видимо, Млада поделилась с ней своим планом: подготовить яд и…
– Угостить Горски? – понимающе кивнула Гнев. – Не удивлюсь, если так и было. Тем более твоего жениха отравили «Кровобегом», что довольно жестко. А сама Млада умерла от млечной воды[6]. Думаю, она не собиралась отправляться вслед за Горски и хотела сбежать. Просто приняла обезболивающее, но от волнения ошиблась с дозировкой…
– Откуда ты знаешь про млечку?
– Врачеватели много болтают, – хмыкнула Гнев.
Тьяну поразила внезапная мысль: почему она не сделала для Вэла какой-нибудь простой яд? Не выбрала менее жестокий способ? Не применила ту же млечную воду? Конечно, Тьяна хотела, чтобы отравление выглядело естественным для ядовщика: экспериментировал с бесуном – и поплатился. В стенах академии это не редкость. Как там говорил настоятель? «Губительная рассеянность» или «чрезмерная увлеченность препаратами» – вот что влечет смерть студентов. И все же: Тьяна могла выбрать более милосердный способ.
А следом она подумала, что магические яды и милосердие – вещи, невероятно далекие друг от друга. Бесуны создавались, чтобы вызывать страдания, и «Кровобег» был не самым страшным из списка. Он приносил физическую боль, но убивал быстро. «Любомор», «Бешегон», «Неворот» действовали иначе. Они сводили с ума, лишали человечности и в конце концов выпивали