Академия ядов - Елена Станиславская

– Слишком рано для клубов. – Мару повторил слова матери. – Прогуляемся. Через парк. Тут недалеко.

– Тебе не кажется, что я слишком разряжена для прогулок? – возразила Тьяна.

– Нет, ты чувствуешь себя разряженной. Это видно. Тебе надо привыкнуть к одежде. – Взгляд Мару медленно скользнул по Тьяне сверху вниз: он походил на свет фонаря в руке человека, который что-то ищет. – Для нашего плана было бы лучше, если бы ты выглядела попроще, а не… – Медович замял какое-то слово и, хмыкнув, уставился в небо. – Вы с мамой усложнили мне задачу.

– Понимаю, – бросила Тьяна: в голосе прозвучало раздражение, хотя ей не хотелось этого – возможно, в недовольной интонации следовало винить голод. – Ты думаешь, в таком виде сложнее изображать несчастную девушку. Я так не считаю. Дело не в платьях, даже не в происхождении. Каждая может стать жертвой.

Мару снова посмотрел на нее, внимательно и долго.

– Я не говорил, что сложнее будет тебе. – Он устремился вперед, туда, где высился окруженный деревьями кусок скалы. И добавил через плечо: – Хотя мне нравится ход твоих мыслей, Островски.

Пустое раздражение схлынуло, и Тьяна почувствовала себя лучше. Нагнав Мару, она прямо сказала:

– Мы успеем зайти куда-то на ужин? Я голодна.

– Разумеется. И не «куда-то», а в лучшее место во всем Вельграде.

Тьяна заметила, как дрогнул край медовического рта. Когда она впервые увидела Мару, то решила, что его лицо всегда сохраняет надменное выражение – и ошиблась. Пусть Медович не сверкал зубами, как Еникай, иногда на его губах появлялся намек на улыбку – искреннюю, идущую от сердца. В такие моменты его черты преображались: словно пустые ложбинки в камне заполняла мерцающая вода. Тьяна внезапно подумала, что хотела бы увидеть, как Мару смеется. Запрокидывает ли он голову? Прикрывает ли рот рукой? А может, в этот момент Медович с изумлением и восторгом смотрит на собеседника: надо же, ты сумел меня насмешить.

Отогнав странные мысли, Тьяна решила поговорить о насущном.

– Только я… – Она замялась: как бы лучше преподнести свое невежество? – Я не разбираюсь в приборах.

– В каких приборах? – Мару бросил на нее озадаченный взгляд.

– В вилках, ложках и ножах. Слышала, в дорогих ресторанах все блюда едят разными приборами. Разве это не так?

– Там, куда мы идем, тебе понадобятся только два. – Он показал кисти рук. – Вот эти.

Мару не обманул и не пошутил. У входа в парк стоял лоток уличной еды – к нему-то они и направились.

Торговка готовила на раскаленной плите драники. Стоило Тьяне почувствовать запах, как желудок заворочался внутри, словно медведь в берлоге. Кроме аромата жареного картофеля, в воздухе витали нотки бекона и сыра. Рядом дымил большой медный самовар, привлекая любителей горячего чая. Им заведовал мальчонка лет восьми – уменьшенная копия торговки: такой же круглолицый, русый и шустрый. Вряд ли сын, скорее внук. Разливая напиток в плоские пиалы, он ловко цеплял к краям полупрозрачные ломтики лимона и спрашивал, класть ли сахар или мед.

Около лотка толпилась очередь – верный признак того, что здесь можно найти нечто особенное. Готовые драники торговка оборачивала бумагой до середины, следом обмахивала веером и с довольной улыбкой протягивала покупателю: работой своей она явно гордилась.

– Медовый-ягодный! – завидев Мару, воскликнула торговка, но обслужить вне очереди не предложила.

Тут, похоже, царило удивительное равенство между высо́ко и низкосословными. Тьяна заметила несколько человек, одетых не менее нарядно, чем они с Мару, хотя простого люда было намного больше. Все стояли бок о бок и ждали свою порцию.

Вскоре Тьяна убедилась, что Медович кое-что понимал в еде, а торговка не напрасно гордилась своей работой. Драник, покрытый сверху золотистой сырной корочкой, аппетитно хрустел на зубах и наполнял рот вихрем вкусов. Каждый кусок был словно пропитан чем-то добрым, домашним и родным. К дранику полагался стаканчик со сметаной и петрушкой, но Тьяна мигом забыла о нем: так хорош был жареный картофель с привкусом сливочного масла, запеченного сыра и чеснока. Как проглотила – сама не заметила.

Мару с легкой улыбкой протянул ей салфетку.

– А теперь – в клуб? – спросила она, промокнув губы.

Он взглянул на часы и подавил зевок.

– Нет, рано. После драника тетушки Ласки будет кощунством не посмотреть фокусы дядюшки Рукокрюка.

– Только не говори, что вместо руки у него…

– Сама увидишь. Ты не замерзла, Островски?

Тьяна не чувствовала холода, но почему-то кивнула. Мару накрыл ее плечи накидкой и повлек за собой – сумрачными неосвещенными тропами, петляющими между кусками старых скал. Несмотря на сгустившуюся тьму, Центральный парк и не думал засыпать. В листве шуршали невидимые звери, над головой проносились птицы и летучие мыши, да и люди не спешили покидать городской оазис. Иногда Тьяна и Мару выныривали из фиолетовой тьмы на освещенные дорожки – и видели тех, кто не торопился домой. Музыкант под дубом наигрывал на гитаре старинные осские мелодии, уличные художники медленно собирали свои холсты, кое-где на просторных лужайках светлели расстеленные одеяла и слышался звон бокалов – жители Вельграда устраивали поздние пикники.

Больше всего, конечно, было парочек. Те держались подальше от молочного света фонарей. На отдаленных скамейках, под деревьями, в каждом укромном закутке кто-то шептался, целовался, а иногда тихо стонал. Тьяна не осуждала их – лишь надеялась, что все по согласию. По звукам казалось, что именно так.

Покрывало в руках Медовича немного нервировало ее, но Тьяна решила не задавать вопросов. Если Мару задумал недоброе – что ж, она ударит его раньше, чем договаривались. В голове зазвучал голос Вэла, но Тьяна велела ему заткнуться.

Одна из дорожек привела их под мост. Там на табурете сидел человек, по виду – явный бродяга, проходимец, уличный артист, городской сумасшедший или все вместе. Его нос походил на грушу, на голове была нахлобучена шляпа с высокой тульей, украшенная десятками разноцветных перьев, а вместо правой кисти торчал крюк. Свет одинокого фонаря, прикрученного к своду моста, бликовал на металлическом протезе.

– Здравствуй, любимый сон мой, – прогудел дядюшка Рукокрюк трубным голосом, когда Мару подошел к нему; глаза у фокусника были прикрыты.

– Сон? – шепотом поинтересовалась Тьяна.

– Все люди, звери, рыбы и насекомые – лишь сны, которые я зрю, – заявил Рукокрюк.

– Здравствуй, дядюшка. Какой фокус покажешь? – Мару бросил монету в банку, стоящую у табурета.

– Сегодня два по цене одного. – Рукокрюк обнажил коричневые зубы. – Оба фокуса – о том, что все наоборот. – Прокашлявшись, он нараспев произнес: – Звезды будут на земле – фокус раз. Доброе придет во зле – фокус двас.

– Благодарю, дядюшка. Славных тебе снов.

Рукокрюк с важностью кивнул, и Мару повел Тьяну дальше.

– Думала, он хотя бы достанет голубя из шляпы. Рукой, – уточнила она, – не крюком. Это было бы слишком жестоко.

– Нет, фокусы Рукокрюка другие.

– Несуществующие? – фыркнула Тьяна.

Вынырнув из-под моста, они вышли к пологому холму с кедрами на вершине. Медович огляделся и вдруг, положив руки Тьяне на плечи,