Академия ядов - Елена Станиславская

Войдя в зал, Тьяна тотчас увидела Рогоз: та сидела в первом ряду и выделялась среди студентов, точно красная ягода ландыша среди белых цветков. Лицо эраклейки пылало от подбородка до корней волос, и Тьяна не сомневалась: виной тому был Крабух. Он наверняка отпустил зубастую шуточку по поводу прогула.

Заметив Тьяну, Рогоз вскинула подбородок и пропищала:

– Скажи мастеру, как все было. – Ее голосу совершенно не подходил повелительный тон. – Ты не донесла до меня всю важность…

– Если «донести» в твоем понимании означает «умолять прийти на урок», то да, не донесла, – огрызнулась Тьяна, поднимаясь вслед за Корой и Ликой на третий ряд.

– Это она виновата, – не унималась эраклейка. – Мастер Крабух! Она нарочно говорила таким тоном, чтобы я приняла слова за розыгрыш. А когда госпожа Набельчик не пришла, я сразу направилась к ядотеке, но меня не пустили!

– Сегодня какой-то день нервных срывов. – Крабух возвел глаза к потолку. – Успокойтесь, госпожа Рогоз, иначе мне придется направить вас во врачевальню. Что вы выберете: одно пропущенное занятие или два?

– Одно, – жалобно пискнула эраклейка.

– Вот и славно. – Мастер приложил руку к груди, будто выражая благодарность. Однако в его тоне чувствовался яд. – Первым занятием у вас должна была быть история, а вместо нее случилась история. – Он покривился, как бы показывая, что понимает: каламбур вышел так себе. – Паф, госпожа Набельчик, думаю, не обидится, если я немного поиграю на ее поле и поведаю кое-что из жизни предков. О, – его усы поползли вверх, – вижу легкое замешательство на ваших лицах. Вы-то думали, что сейчас будете пересказывать мне примеры, вычитанные в ядотеке. О нет. Я спрошу об этом на экзамене.

В зале взволнованно заскрипели стулья. Некоторые студенты потянулись за тетрадями, чтобы записать прочитанное, пока оно свежо в памяти. Всем было ясно: сведения с карточек, заваленные другими знаниями, могут не дотянуть до экзамена. Тьяна тронула шляпку и подумала, что один пример у нее все-таки есть, пусть она и не прочитала ни слова. Если выживет – расскажет Крабуху о своем отравлении.

– Отложите перья. Записывать примеры нельзя. Я все вижу, господин Петрош. – Крабух погрозил пальцем. – Знаю-знаю, вы нарушите мой запрет, но, по крайней мере, не сейчас. У переводчика должна быть, как я это называю, липкая память. Как насекомоядная жирянка[19]. Чтобы любое знание, ползучее или летучее, приклеивалось и впитывалось. А теперь займемся историей. Хотя на самом деле, конечно, языком. Потому что чем бы мы ни занимались, в какую область бы ни заглядывали, нам важен только мистерианский. Словесная вязь не людей, но богов.

Подойдя к доске, Крабух стремительно вывел:

Язык как предназначение.

– Существует любопытная теория, согласно которой нам с вами, господа, предначертано заниматься мистерианским. Итак. Ни один другой народ, кроме оссов, не продвинулся столь далеко в изучении магического языка. Есть ли у вас догадки, почему?

– Мы живем тут, – осторожно предположил Петрош, поправив круглые очки. – Наверное, поэтому. У нас есть доступ к источникам: первым разговорникам, фольклору…

– Раньше эти земли населяло множество народов, и все они занимались мистерианским. Разумеется, до того, как наше великое княжество ужесточило режим и выпроводило всех эраклеев, цуньгцев, маревов и прочих. Но разве кто-то из них до скоропалительного отправления восвояси достиг значительного успеха в языке?

Стулья больше не скрипели. Зал притих и замер, пораженный откровенностью Крабуха. О «Программе истинного наследия» было не принято говорить в таком тоне. Внедренная десятилетия назад, она обеспечила оссам-галинцам единоличное владение мистерианскими ресурсами. Новая политика оставила шрамы на обществе, осложнила международные отношения, но в то же время привела к росту благосостояния княжества. Страна, измученная войнами за независимость и внутренними конфликтами, окрепла и обрела могущество. Теперь ее не любили, зато торговля шла хорошо.

– Мы были первыми, – подал голос Воржак. – Мы открыли Мистерию. Поэтому язык подчиняется нам.

Тьяна поморщилась. Дедушка повторял: «Только болваны считают, что оссы что-то открыли. Ох и воротит, когда так говорят. Открыли! Захватили, завоевали, прибрали к рукам – вот как правильно. Болваны, какие болваны!»

Он нередко ворчал, когда в одиночку возился в саду под палящим солнцем, но Тьяна знала, как поднять ему настроение. Подкравшись, она принималась насвистывать простенькую «Пыль да соль» на самодельной дудочке. Дедушка оборачивался, их взгляды встречались, и его лицо светлело. Он улыбался и забывал о болванах – обо всех болванах на свете. Мать с отцом думали, что дело в старинной мелодии, напоминавшей дедушке о детстве. Наивная ерунда. Дудочка – вот что согревало его сердце и вызывало улыбку. Уверенную, теплую и гордую. Если бы родители узнали, на чем играет их дочь, поседели бы. А дедушка знал, и Тьяна знала. Это был их большой секрет. Их общая страсть. Их убеждение: яды не всегда отбирают жизнь, иногда они помогают сохранить ее.

Дудочка была сделана из полого стебля веха[20]. Любой другой ребенок, обхватив ее губами, вскоре почувствовал бы себя дурно. На него накатили бы тошнота и головокружение, затем начались бы судороги, а изо рта пошла пена. Да, любой другой бы не выжил, а Тьяна спокойно насвистывала «Пыль да соль». К тому моменту, когда дедушка познакомил ее с вехом, или кошачьей петрушкой, тело Тьяны уже познало не один яд.

Вероятно, она могла умереть в детстве, если бы дедушка хоть немного ошибся в дозировках. Не менее вероятно, что «Любомор» убил бы Тьяну гораздо быстрее, если бы никто не закалял ее. Дед будто предвидел: такую, как внучка, обязательно когда-нибудь отравят.

– Кто первый, тот снимает сливки, – добавил Воржак.

– Значение первенства сильно преувеличено. – Крабух качнул головой. – Если вы, господин Воржак, первым проведете ночь с девушкой, это еще не значит, что вы будете с ней счастливы, а она с вами. Надо быть не первым. Надо быть лучшим.

По залу пролетели приглушенные смешки, и Тьяна в очередной раз подумала, как же юны ее сокружники. Впрочем, дело было не в возрасте. Власта, погодка Тьяны, тоже бы захихикала.

– Значит, мы просто лучше, – заявил другой щенок. – Лучше эраклеев и других.

Рогоз, обернувшись, пронзила его взглядом. Видимо, эраклейская кровь сказалась не только на внешности, но и на нраве. Утонченная красота и болезненная гордость – так отзывались о ее народе. Формула, как это часто и бывает, прикладывалась не ко всем, но Рогоз отвечала стереотипному представлению.

Крабух неодобрительно поцокал языком:

– Ваши слова, господин Окреш, являются угрозой для вас самих. Ваш дедушка – марев, насколько я помню. Те, кто отстаивает идею превосходства одного народа над другим, неизбежно начинают охоту за