Стань светом в темном море. Том 4 - Softcoral
Та экспериментальная подводная ферма, которую я видел раньше, поражала масштабами: бескрайние поля в строго контролируемой среде, где свет, питание и температура выверялись автоматикой. Трудно было даже вообразить, что когда-то все начиналось с жалкого клочка земли меньше пяти пхенов. Хотя условия, судя по всему, как были адскими, так и остались – просто ад изменился.
Пока мы шли, Чжэхи без умолку травил байки. Про то, как подкатил к шахтерам и выпросил у них контрабандное пойло; про умельцев, умудрявшихся протаскивать на станцию дурь; про людей с криминальным прошлым или диагнозами, которые чудом не всплыли при проверке.
Мне ужасно хотелось забиться в какой-нибудь темный угол, свернуться калачиком и прореветь там до самого обрушения станции. Или просто вырубиться. Но, слушая этот забористый треш, я находил силы переставлять ноги и не засыпал на ходу. Чжэхи ведь и сам устроился недавно, но надо же – ухитрился собрать все сплетни со станции. М-да, представляю, как Син Хэрян, Со Чжихёк и Пэк Эён с ним намучились. За этим парнем нужен глаз да глаз: отвернешься на секунду, и поминай как звали.
– С криминальным прошлым? – переспросил я. – Прямо с судимостью?
– Ага-а, – протянул он. – Помню, один клялся, что невиновен, отсидел ни за что. Просто за то, что украл у соседа телевизор и собаку. А еще были ребята с прибабахом – они тоже умудрились пройти психологическое освидетельствование. Один рассказывал, что отвалил три тысячи баксов, чтобы ему подтерли диагноз в документах, признали нормальным и помогли попасть на станцию.
Я покосился на него:
– А как ты прошел психологическое освидетельствование, Чжэхи?
Только не говори, что с помощью взятки.
– Кто знает, – пожал он плечами. – Когда устраивался, мне подсунули гору тестов, но, знаешь, прикинуться нормальным оказалось не так уж сложно. А ты как прошел, спаситель?
– Если судить по людям на этой станции… я, похоже, тоже уже не совсем нормальный.
Это место – вообще какой-то шедевр дисфункции. Надо было догадаться об этом еще в самом начале, когда вокруг начали толпами появляться люди, непонятно как прошедшие психиатра.
Я слушал Чжэхи и в какой-то момент поймал себя на мысли: интересно, как он умудряется сходиться с такими типами? И о чем с ними вообще можно разговаривать?
– У командира первой шахтерской команды на правой руке нет двух пальцев, указательного и среднего, – продолжал Чжэхи. – Сам-то он говорит, что это производственная травма, но в курилке шепчутся, будто он подкатывал к девчонке какого-то мафиози, ну ему пальцы и укоротили. Он еще допытывался, где я себе такие протезы заказал. Судя по тону, был не прочь выдрать мои прямо с мясом. А, и еще, я сам не ожидал, но стоит шахтерам увидеть мои протезы на ногах, как я сразу становлюсь своим в доску. Думают, тоже на производстве покалечился.
Ну, в принципе, логично. В таком месте это самое простое объяснение.
– И о чем вы обычно разговариваете?
– Да так… Чтобы завязать разговор, я спрашивал, где ребята набивали свои татуировки и что они значат. Это проще всего. Достаточно немного похвалить чью-нибудь татуировку, и разговор польется сам собой. А если еще про свои пару слов вставить, так вообще идеально.
– И что, тебе охотно отвечали?
– Не то слово.
Видимо, Чжэхи все-таки не получал от членов других команд. Уже хорошо.
– Если набил татуировку на видном месте, считай, подписался до конца жизни отвечать на один и тот же вопрос: «Что она означает?» Есть один тип из второй шахтерской команды, у него на локте паутина, сделана просто офигенно. Я возьми и спроси, где он такую набил, кто делал. Ну прям настолько круто, что я бы и сам к тому мастеру заглянул. А тот отвечает: в тюрьме, мол. Ты вообще представляешь, как в тюрьме делают татуировки?
– В тюрьме? – Я даже завис. – Понятия не имею.
Никогда не сидел. Не знаю, как выглядят тюрьмы за границей, но, если судить по фильмам, стерильностью там и не пахнет.
– В общем, чернила они делают так: берут пластиковые шахматные фигуры – черные, естественно, – плавят, собирают копоть, а потом мешают ее с лосьоном. Машинку мастерят из электробритвы и обычной ручки. Но главная проблема – иглы. Их не достать, поэтому берут пружинку из той же ручки, распрямляют и затачивают кончик – вот тебе и игла.
Я никогда не считал себя особенно брезгливым – в конце концов, мне, как стоматологу, регулярно приходится совать пальцы в чужие рты, – но стоило представить, как подобное месиво загоняют под кожу, и меня перекосило. Вбивать жженый пластик самодельной иглой? Да от одного описания можно подхватить заражение крови.
Нормальный человек разве подпишется на такое, еще и в полной антисанитарии? Хотя… наверное, в тюрьмах немного нормальных людей.
Чувство вины так и грызло, поэтому взгляд сам собой скользнул на бедро Чжэхи. Но вместо раны я почему-то уставился на черный протез, украшенный витиеватыми коричнево-зелеными узорами.
– Узор на протезе – это виноградная лоза?
– Ну наконец-то. Я все ждал, когда же ты спросишь. Не любишь ты задавать вопросы про чужую внешность. Обычно люди начинают допрос с первой минуты знакомства.
– Это называется вежливость.
– У меня на протезе и правда виноградная лоза. Мне нравится, как изгибаются стебли, и листья красивые. Неплохо смотрится, правда?
– Угу. Очень неплохо.
Я сказал это искренне, без капли подвоха, и Чжэхи заметно приободрился. Он на ходу провел ладонью по искусственной голени и продолжил:
– Вообще-то сначала я хотел набить оливковые ветви. Символ мира, все дела, да и сами листья изящные. К тому же оливковые деревья обожают солнце – без яркого света они быстро загибаются. А еще они долгожители; если ухаживать, спокойно протянут сотни лет.
Я про оливу дальше масла и маслин никогда не думал, поэтому просто кивал, пока он говорил. Я и виноградную лозу у него на ноге узнал лишь потому, что ее листья ни с чем не перепутаешь – форма больно характерная.
– Ты много знаешь про оливковые деревья. Целую лекцию выдал. Так почему передумал и выбрал виноград?
– Потому что после того, как я выбрался из петли и собрался наконец сделать то, что планировал… что-то внутри меня просто взбрыкнуло. Раньше у меня таких мыслей не было, но… Разве где-то есть мир? На этом маленьком каменистом комке вечно идет какая-нибудь